Открытые берега - Анатолий Ткаченко

«Может, грачи? — подумала Белкина. — Как это в книжке: «Вдоль по пашне скачь да скачь, а зовется птица — грач».

Ей захотелось пить. Но воду нигде не продавали. Она провела языком по сухим губам, глянула в дверь пивной: «Вот бы полбаночки…» — и застыдилась: что скажет о ней товарищ милиционер? Пьяница, скажет, приехала к нам из Сибири.

На площади развернулся автобус, побежал к скверу и приткнулся у самого заборчика.

— Девушка, — нежно тронул Белкину за плечо милиционер. Он поднял чемодан и скатку, втиснулся в переднюю дверь, кивнул шоферу, уложил вещи к ногам кондукторши. — Прошу садиться, — сказал он Белкиной. — Вот вам адресок. Тут все записано — улица, дом, фамилия. Сойдете у церкви, третья остановка. Всего хорошего, бывайте, девушка, — и милиционер красиво, аж загорелись щеки у Белкиной, козырнул ей, шоферу, кондукторше и всему автобусу.

Одна, вторая остановка. Дома деревянные, старые, как бы увязшие в топкую землю по самые окна. Зато дорога гладкая, асфальтовая. Будто не дорога для домов, а дома для дороги: показать, какая она значительная. Но зелени много — сады, сады… Кое-где виднелось белое цветение, и пахло душновато, медово, как никогда не пахнет в Сибири.

— Вам здесь, — сказала кондукторша, когда автобус остановился напротив большущей церкви, украшенной синими куполами. Помогла вытащить чемодан, очень любопытствуя, оглядела Белкину, показала в какую сторону ей двигаться.

Несколько минут Белкина внимательно рассматривала церковь. Она немножко побаивалась ее величия, золотых крестов, воткнутых в самое небо, ей казалось, что из железных овальных дверей, похожих на ворота, в любую минуту может выйти сам бородатый Иисус Христос и произнесет: «Помолись, девушка Белкина!» Но в душе у нее была и хитренькая радость: «Вот стою, и ничего. А привыкну — совсем перестану бояться. Это ж дурман, темная сила, которая в отсталости держала народ».

Подняла чемодан и скатку, потихонечку зашагала в узенький переулок — немощеный, с лужами, гусями и собаками, — такой же, как в городе Туринске. Дом № 14 нашла с правой стороны, удивилась — большой новый дом под железной крышей, с голубыми наличниками, стеклянной верандой, садом и красивой вывеской на калитке: «Во дворе злая собака». Ого, ничего себе живет тетушка! Толкнула калитку, осторожно переступила порожек — собака залаяла, но была привязана коротко, — опустила вещи на доски, протянутые к самому крыльцу, стала ждать.

Открылась дверь в доме, после скрипнула дверь на веранде, и в проеме обозначилось широченное, в синюю полоску, платье, тяжелые ноги, округлые руки, и после… Только после Белкина увидела маленькое, пухлое лицо женщины, выпуклые водянистые глазки и раздавшийся в улыбке и страдании рот. Она не узнала тетку, Мамыкину Анастасию, подумала: «Может, это не тетка вовсе?», но женщина заговорила, пожалуй, просто заохала, запричитала что-то непонятное, и Белкина до колик в сердце почувствовала: «Она!»

Тетка пошла к ней, слепо нащупывая ногами ступеньки крыльца, не мигая глазами, будто боясь выпустить ее из виду, — и было ясно, что она тоже не узнала племянницу, ждет ее голоса, какого-нибудь подтверждения, чтобы потом уже обрадоваться по-настоящему.

— Здравствуйте, Анастасия Ивановна! — четко выговорила Белкина (так они встречались с воспитателями в детдоме) и вытянулась, опустив руки, чуть вскинув голову. Чтобы тетка видела ее во весь рост и поняла, какой она теперь взрослый человек.

— Мотенька, родненькая!

Тетка опустила на ее плечи руки, привалилась пухлым большим телом, — голова Белкиной утонула в мягкой теткиной груди, и она слегка попятилась, чтобы не задохнуться, — тетка целовала ее в шестимесячные кудряшки, плакала и делалась до невыносимости жаркой.

Белкина не ожидала такой встречи (у нее ведь не было никаких родственников, кроме Анастасии Ивановны), расстроилась, что вышло так несолидно, будто она все еще беспризорная, как десять лет назад. К тому же она очень не любила свое деревенское имя, — это, пожалуй, больше всего ее обидело, — и она, грубовато высвободившись из-под теткиных рук, сказала:

— Зовите меня Мила. Я девушка городская, Анастасия Ивановна.

Подняв чемодан, Белкина быстро пошла по доскам к крыльцу. Из конуры на нее молча смотрела седобровая собака.

Белкина стала работать на швейной фабрике, ее посадили «на поток» — сшивать рукава для мужских костюмов. Неинтересное дело, но выполняла она его с охотой, даже творчески: экономила минуты, не болтала с соседками, не вскакивала за пять минут до перерыва, — и к концу дня сшитых рукавов у нее всегда оказывалось больше, чем у других швей. Через месяц ее повысили — поставили на сшивание пиджаков, а к осени она стала бригадиром «молодежной». Фотографию Белкиной, где она снята в черном детдомовском берете со звездочкой и смотрит строго, из-под ровно срезанной челки, повесили на доску Почета. Директор фабрики, выступая на собрании, упомянул ее фамилию, сказав при этом: «Возьмем, например, девушку Белкину. Слабый физически человек, а трудится как богатырь, постоянно болеет за коллектив. Большой, красивой души человек…»

После работы она отправлялась в столовку (дома она не питалась принципиально: с первого дня ей очень не понравилась теткина мелкая жизнь для себя, «своим родным кружочком»), читая книжку, съедала что-нибудь дешевенькое и бежала в восьмой класс вечерней школы: решила получить среднее образование и обязательно поступить в техникум. Домой возвращалась поздно, сразу принималась за уроки.

Тетка ждала ее, подогревала ужин, заваривала покрепче чай (пила сама, чтобы не уснуть), подсаживалась поближе к ней и молчала. Молчала долго, терпеливо, потом говорила шепотом (не помешать бы сильно племяннице):

— Милочка, выпей хоть чайку. Заработалась вся, худенькая… Вот тут я наготовила…

Белкина отрывала от тетрадки голову, внимательно вглядывалась в горестное теткино лицо, как бы стараясь распознать малознакомого человека, и вдруг хмурилась и слегка пристукивала кулачком по столу.

— Анастасия Ивановна! Сколько раз я буду повторять: жалость унижает человека. Я сама себе зарабатываю на жизнь.

— Да как же, мы единственные родные, — всхлипывала тетка. — Прости меня, родненькая, что своевременно не взяла тебя из детдома: муженек у меня был строгий, ничего такого сказать ему не могла. А тут вскоре ты и сама объявилась…

— Не в этом вовсе дело!

Белкина вскакивала, отходила на несколько шагов от тетки, чтобы увидеть ее всю сразу — огромную, старую, оплывшую жиром, с выпуклыми перепуганными глазками, — напружинивалась, чуть приподнимаясь на носки, как бы делаясь выше ростом.

— Анастасия Ивановна, мы с вами очень разные люди. Мы никогда не поймем друг друга. — Она четко выговаривала слова, и голос у нее был тихий, даже ласковый: так высказывают горькую правду близкому, дорогому человеку. — Вы погрязли в частной собственности. Живете как сто лет назад. Не могу я пользоваться плодами такого вашего труда. — Она вплотную подходила к тетке, наклонялась к ее уху, вполголоса внушала: — Мне ничего не надо, Анастасия Ивановна. Покупать и то не хочу ваши частные яблоки и яички.

Тетка тяжело раскачивалась, колыхалась на стуле, подносила к лицу платочек — не то рыдала без голоса, не то вздыхала, переживая слова племянницы, — после с большим старанием утверждалась на ногах, забирала тарелки с едой, чайник и шла на свою половину, приговаривая:

— Испорченное дитятко… Погибший ребенок…

Сделав уроки, прочитав, что положено, в книжках, Белкина раздевалась и ложилась на узкую жесткую кровать (она не позволила тетке постелить второй, пуховый матрац) и несколько минут думала о завтрашней работе: проследить за Меньшиковой, кажется, ворует лавсановые обрезки (зачем они ей?), Иванову строго предупредить, если еще раз опоздает с обеда, отказать Савицкой в недельном отпуске без содержания: не время сейчас — конец месяца; утром прочитать газету и провести политинформацию о событиях в Африке… Засыпала Белкина легко, просто приказывала себе: «Спать, товарищ Белкина» — и сразу засыпала. Иногда сквозь дрему ей виделись большие белые руки директора, он кладет их на ее плечи, дышит табаком и мятным кремом после бритья, и потом, уже откуда-то из темного воздуха, слышатся слова: «Красивой души человек…»

Муж Анастасии Ивановны заведовал городской баней и умер оттого, что как-то в субботу после жаркой парной выпил литр холодного пива. Был он человек одинокий (вся семья погибла в оккупации на Брянщине), но по старой колхозной привычке сохранил тягу к хозяйству: держал корову, птицу, разбил большой сад и перед смертью поставил новый, из листвяжных бревен дом. Анастасия Ивановна не очень любила мужа, однако побаивалась его угрюмости, и за домашней работой не заметила, как прожила с ним десять последних лет. Теперь же ей казалось, что лучше этого времени у нее ничего не было в жизни. Муж стал вспоминаться ей другим, даже любимым человеком, и она, продав корову (все равно было не под силу кормить ее), поставила на могиле памятник из красного мрамора. Сама ездила в Москву, делала специальный заказ.