Очищение - Софи Оксанен

В муниципалитете мужчина с большими ушами, через которые просвечивал свет, заявил, что Алиде носила еду бандитам. Он протащил ее на середину комнаты, оставил стоять, а сам ушел.

— Товарищ Алиде, какое разочарование!

Голос был тот же, что и в первый раз. И тот же мужчина — «вы уверены, товарищ Алиде?» Он встал из-за стола, скрывавшегося в полумраке, взглянул на нее, покачал головой, глубоко вздохнул и надел на лицо маску печали.

— Я уже сделал для вас все, что мог. Больше ничего не смогу.

Он помахал находящимся позади мужчинам, чтобы они подошли к Алиде, а сам вышел из комнаты.

Руки Алиде связали сзади, на голову набросили мешок. Мужчины вышли из комнаты. Сквозь ткань не было ничего видно. Откуда-то на пол капала вода, сквозь мешок ощущался запах подвала. Дверь открылась. Скрипнули сапоги. Кофту Алиде разодрали, пуговицы полетели на каменный пол, ударяясь об стены, немецкие стеклянные пуговицы, и тогда она… превратилась в мышку в уголке комнаты, потом в муху на лампе, полетела прочь, села на гвоздь на обоях, заржавелый гвоздь, стала заржавелым гвоздем на стене. Она была мухой, разгуливала по голой женской груди, женщина сидела посреди комнаты с мешком на голове, муха ходила по свежей ране, на коже под грудью собралась кровь, по кровоподтекам разгуливала муха, оставляя следы, кровоизлияния на распухших сосках напоминали материки. Когда обнаженная кожа женщины прикоснулась к камням пола, она больше не двигалась. Мешок на голове женщины казался инородным телом, сама Алиде перестала быть, ее сердце на маленьких червячках-ножках убегало в дыры и трещинки в полу, пыталось вжаться в землю, срастись с корнем дерева. «Не пустить ли ее на мыло?» Женщина посреди комнаты не двигалась, ее не было слышно, от нее осталось мокрое пятно на ножке стола, возле трещины в полу избы, внутри дерева в круглом дупле, на ольхе, выросшей на эстонской земле, на которой еще оставались лес, вода, корни и кроты. Она зарылась глубоко, превратилась в крота, который запрятался в кучку земли во дворе, там пахло дождем и ветром, мокрая земля дышала и кишела насекомыми. Голова сидевшей посреди комнаты женщины была засунута в помойное ведро. Алиде была снаружи, в мокрой земле, с землей в ноздрях, волосах, ушах, по ней бежали собаки, лапы оставляли следы на земле, которая дышала и стонала, и дождь в ней растворялся, канавы наполнялись, вода хлестала и клокотала по своим руслам, излучинам, а где-то хромовые сапоги, где-то кожаная куртка, холодный запах водки, смесь русского и эстонского, шипение исковерканных языков.

Женщина посреди комнаты не шевелилась. Хотя тело Алиде напрягалось, хотя земля старалась принять ее в себя и нежно ласкала потемневшую плоть, слизывала кровь с губ, целовала попавшие в рот волосы, хотя она делала все, она не смогла ничего, и ею снова завладели. Зазвенела пряжка ремня и женщина посреди комнаты шевельнулась. Хлопнула дверь, застучал сапог, зазвенел стакан водки, стул зацарапал ножками по полу, лампа под потолком качнулась и она метнулась прочь — она была мухой на лампе, плотно прилепившейся к вольфрамовой нитке. Но ремень отцепил ее, это был хороший ремень и почти неслышный, кожа его продырявлена лучше, чем кожа мухобойки. Она все-таки попыталась улететь, она же была мухой, вылетела из света лампы, поднялась на потолок, у нее прозрачные крылышки, сто глаз. Женщина на каменном полу хрипела, подергиваясь. На голове у нее был мешок, он пах блевотиной, в ткани мешка не было дырки для мухи, муха не нашла дороги ко рту женщины, муха могла попытаться задушить женщину, заставить ее снова блевать и задохнуться. Мешок пропах мочой, он был мокрым от мочи, блевотина — застарелой. Дверь хлопнула, сапоги заскрипели, над ними причмокивали, щелкали языком, хлебные крошки падали на пол как глыбы. Причмокивание прекратилось.

— От нее пахнет. Уведите ее.

Алиде пришла в себя в канаве. Была ночь. Какая по счету ночь? Первая, вторая, третья? Или всего лишь первая? Ухала сова. По лунному небу бежали темные тучи. Волосы были мокрыми. Она приподнялась и поползла на дорогу, нужно было добраться домой. Нижнее белье, юбка, рубашка, платье и пояс для чулок были на месте. Платка на голове не было. И не было чулок. Как же она пойдет домой без чулок, ей никак нельзя, там Ингель. Но дома ли она? Все ли с ней в порядке? А Линда? Алиде попыталась бежать, но ноги не несли, она поползла, потом вскарабкалась, встала на корточки, закачалась, но поднялась, пошатнулась, сделала рывок вперед, с каждым движением все вперед. Ингель будет дома, на сей раз они захотели только ее, Ингель наверняка дома. Но как она объяснит сестре, почему перед уходом из дома на ней были чулки, а когда вернулась — их нет? Платок — другое дело, можно сказать, что платок она забыла в деревне. На дороге были лужи, шел дождь. Она сняла мокрый платок и забыла его где-то. Но чулки, без них она просто не может появиться. Порядочная женщина даже у себя во дворе не расхаживала с голыми ногами. Амбар! В нем всегда сушились чулки. Ей надо будет сначала взять из амбара чулки. Но дверь его была на замке, а ключ находился у Ингель. И она никак не сможет попасть в него, разве что забыли запереть дверь.

Всю обратную дорогу домой Алиде пыталась сосредоточиться на мысли о чулках, не думать ни об Ингель, ни о Линде, ни о том, что произошло. Она вслух перечисляла разные виды чулок: шелковые чулки, чулки хлопчатобумажные, темно-коричневые, черные, светло-коричневые, чулки в рубчик. Впереди показался амбар, рассвело, детские чулки, она прошла в обход через пастбище за дом, чулки цветные, фабричные, чулки, которые покупали за два кило масла, чулки, которые стоят трех банок меда, двухдневной зарплаты. Как-то они с Ингель несколько дней работали для других хозяев и получили каждая по паре шелковых чулок, черных чулок с хлопчатобумажным верхом. На дороге зашумели серебристые вербы, за дворовыми березами стал виден дом, в нем горел свет. Ингель дома! Собаку не было слышно, чулки хлопчатобумажные, капроновые, она добралась до амбара, потрогала дверь. На замке. Ей придется войти в дом без чулок, держаться подальше от лампы, быстро сесть за стол и спрятать под него ноги. Может, никто не заметит. Зеркало бы сейчас не помешало. Алиде похлопала себя по щекам, пригладила волосы, потрогала голову, она была влажной, шелковые чулки, шерстяные чулки, капроновые чулки. Из колодца она подняла ведро с водой, вымыла руки, потерла их камнем, так как щетки не было, коричневые чулки, серые чулки, пестрые чулки, неокрашенные чулки, теперь ей нужно войти. Получится ли у нее? Перешагнет ли ее нога через порог, сможет ли она говорить? Надо надеяться, что Ингель еще сонная и не в состоянии ни о чем говорить. Линда, скорей всего, еще спит, раннее утро. Алиде втащила себя во двор, стала смотреть как бы со стороны, как она идет, как поднимается нога, как рука хватается за ручку, и она кричит, это я здесь. Дверь открылась. Ингель впустила ее внутрь. Ханс, к счастью, был в своей комнатушке. Алиде вздохнула. Ингель воззрилась на нее. Алиде подняла руку в знак того, чтобы Ингель ни о чем не спрашивала. Взгляд Ингель упал на голые ноги сестры, и Алиде, отвернув голову, нагнулась погладить Липси. На кухню прибежала Линда и замерла, заметив глубоко опущенные утолки губ матери. Ингель велела ей пойти умыться. Линда не шелохнулась.

— Слушайся.

Девочка подчинилась. Эмалированный таз звякал, вода плескалась, Алиде стояла на том же месте, от нее пахло. Заметила ли Линда ее голые ноги? Она снова как бы отделилась от своего тела, чтобы положить его на постель, и опять вернулась в него, когда почувствовала знакомый соломенный тюфяк под боком. Ингель подошла к двери со словами, что приготовит для нее ванну, когда Линда отправится в школу.

— Сожги одежду.

— Всю?

— Всю. Я ничего им не сказала.

— Знаю.

— Они снова придут за нами.

— Надо отправить куда-то Линду.

— Ханс начнет сомневаться, нельзя дать ему усомниться никогда, ни в чем. Ему нельзя рассказывать.

— Нет, нельзя, — повторила Ингель.

— Нам надо уходить.

— Куда? И Ханс…

1947, Западная Виру

ОНИ ВОШЛИ В ДОМ, КАК ХОЗЯЕВА

В тот осенний вечер они варили мыло. Линда играла с каштановой птичкой и немецкой брошкой матери, натирала до блеска ее синие стеклянные камни, как всегда, отлынивая от чтения букваря. Банки со сваренным накануне яблочным вареньем стояли на столе в ожидании, когда их унесут в кладовку, возле стоял кувшин с отжатым яблочным соком, часть которого была уже разлита по бутылкам. Это был хороший день, первый после проведенной в подвале муниципалитета ночи. При пробуждении Алиде прежде, чем вспомнить о вчерашнем, минуту любовалась на утреннее солнце, вливавшееся в комнату через окно. Хотя никто не пришел за ними после того, как она одна добралась до дому, они вздрагивали при каждом стуке, но так же вели себя и другие люди. В это утро в Алиде затеплилась крупица надежды: может, их наконец оставят в покое, поверят в то, что они ничего плохого не сделали. Дадут им возможность спокойно делать свою работу, заготавливать варенья и консервы. К ним заглянула соседка, она сидела за столом и болтала. Ее бочка с мясом, предназначенным для варки мыла, была украдена и потому они пообещали ей часть своего. Беседа с ней действовала умиротворяюще, она помогала смягчить царившую в кухне атмосферу немого крика. В будничных словах соседки слышалось что-то родное, даже рассказ о судьбе стокилограммовой свиньи, павшей от чумки, звучал по-домашнему тепло. Чумка унесла ее свиноматку, и она была вынуждена заколоть ее, выпустить кровь и засолить мясо. Тем не менее бочка исчезла из погреба в то время, пока Айно гостила у матери.