Чардаш смерти - Татьяна Олеговна Беспалова

только мужики, но и бабы, детвора… Конечно, и с нашей стороны были перегибы. Крестьяне дали бойцам Тухачевского меткое название – «усмирители». Они называли войну крестьянской. Как бы не так! Помнится в одном из сёл – кажется, это были Бондари, а может, Михеевское – «усмирители» расстреляли весь церковный причт. Долгогривые служили благодарственный молебен после свержения сельсовета. Я думаю, что Бога нет. Если б он был, разве попустил бы такое?! Не понимаю! Здоровенный детина машет кадилом, когда мог бы пахать, к примеру. Или преподавать детям. Хотя нет. Таких до преподавания допускать нельзя.

И эти вот люди – не другие! Не прилетевшие с другой планеты марсиане! – не пожелали исполнять продразвёрстку. Она им, видите ли, оказалась слишком тяжела. И ведь в каждом селе нашлись умники – фельдшера, учителя, попы, – которые помогли дремучим, посконным лбам рассчитать их выгоду и убыток. Как же они изощрялись в укрывании излишков! И это в то время, когда родина напрягала все силы для победы над внутренней и внешней контрреволюцией! Рожи сытые, бандитские, а зерна, говорят, нет. Говорят, голодаем. Да кто же им поверит? Тухачевский, хоть впоследствии и оказался предателем, но в тот период нашей борьбы предпринял правильные меры. Это он распорядился брать в заложники из бунтующих волостей самых видных жителей, а именно тех же фельдшеров, попов и прочую интеллигентсткую сволочь, которая смущала мужичьё контрреволюционными разговорами. Крестьяне наши – народ жадный и упёртый. Даже под угрозой расстрела заложников – уважаемых ими людей – не хотели выдавать бунтовщиков. А почему? Впоследствии, когда смута улеглась, я видел списки казнённых. Пятнадцати-шестнадцатилетние мальчишки. Эх, все мы были молоды тогда. Революция в первую очередь призывает под свои знамёна молодых. Ясное дело, бунтовщики не хотели выдавать своих сыновей. Но в одном из сёл – выдали. И кого бы вы думали? Этого вот Матюху! Выдали, потому что он промышлял самогоноварением. Торговал первачом! Активистом был настоящим в этом смысле. Когда мы его взяли, на его спине нашли едва зажившие рубцы от батогов. Свои же и пороли за то, что самогон гнал! Помню, как он плакал, как каялся, как землю грыз, когда расстрельная рота на него дула наставила. Очень ему жить хотелось. Я тогда взводом командовал. Времена были не проще, чем сейчас – всем приходилось воевать. Матюха, конечно, меня узнал. Поплакав, стал моих подчинённых контрреволюционными разговорами смущать. Красноармейцам было тяжело. Как поверить простому человеку, самому происходившему из крестьян, что перед ним не сельский обыватель, пусть и грешный самогоноварением, а самый настоящий бандит, кровавый и свирепый? Я проводил со своими бойцами воспитательную работу. Но Матюхины соблазны оказались весомей. Ползая на карачках у расстрельной стенки, он соблазнял моих солдат самогоном. Дескать, пощадите – скажу где спрятал. Я скомандовал «пли». Матюха распластался на земле. Все пули прошли выше. Все! Ну потом мне пришлось с ним повозиться – ставить на ноги, вязать руки, надевать на голову мешок. Во всё время экзекуции он мне про самогон байки рассказывал, до самого момента, пока я не заткнул его глотку кляпом. Смешно! А взводу я напомнил о неотвратимости революционного трибунала. Произнёс длинную речь, во время которой повернулся к приговорённому спиной, а к солдатам лицом. И что ты думаешь? Пока я проводил воспитательную работу с бойцами, Матюха удрал. Связанный, с мешком на голове, как сквозь землю провалился. Мои подчинённые мне впоследствии такие сказки рассказывали – волосы дыбом. Будто вместо Матюхи Подлесных им целиться пришлось в самого чёртушку с рогами, хвостом и поросячьим рылом. И тот якобы не просто под дулами стоял, а в бойцов тухлым картофелем кидался. Они, конечно, стушевались, и все как один промазали. Как же так? Почему же я стоял рядом и не видел никого, кроме Матюхи? Я потом место казни тщательно осмотрел и ни одной картофелины не обнаружил.

Так, постепенно вырастая над собой в ходе тех драмматических событий, я приходил к важному жизненному выводу – воспитательная работа среди дремучего невежества народных масс архиважна для скорейшего коммунистического строительства. Именно это умозаключение и определило мою дальнейшую судьбу. Ну да ладно!

Пришлось применить к односельчанам Подлесных новые воспитательные меры. Помню, была поздняя осень. Землю схватило морозом. Нескольких человек пришлось посадить в холодную. Выставили часовых. К утру весь мой взвод вместе с часовыми и заложниками растворились в окрестных лесах. Будто лешак их забрал. Впоследствии по округе поползли вовсе антинаучные слухи о бродящем по окрестным лесам чудотворце – местном уроженце, который вроде бы многих из-под расстрела спас. Называли и имя «чудотворца» – Матвей Подлесных. Я активно агитировал против этой антинаучной байки. «Где же логика? – спрашивал я. – Почему спасая повстанцев и прочих, якобы обиженных советской властью, Матвей Подлесных не спас собственную семью?» И то было правдой. Отец, мать и братья Матвея с семьями – все были ликвидированы как злостные кулаки. Однако с того времени к Матюхе и прилепилось прозвище «Колдун».

Благодаря тому, что в подавлении бунта участвовали лучшие офицеры и полководцы Красной армии, гидру контрреволюции удалось задушить. Ты смотришь на меня с интересом, Ярый Мадьяр? Да, прежде чем вы на нас напали, мы хорошенько повоевали с внутренним врагом. Я пониманию, часы мои сочтены. Буду ли я казнён или погибну от гангрены, на моё место заступят тысячи других. В Советской Союзе народу много! И тогда всех вас, и явных врагов, и тайных… Ну да ладно!

Та война была долгой и кровавой. Но Матюха выжил, как видишь. Конечно, он понёс наказание. Мягкое наказание.

После всех преступлений – дезертирства, незаконной конфискации помещичьего имущества, бандитизма, самогоноварения – Матвей Подлесных был реабилитирован. Советская власть гуманна. Каяться пришлось публично. А как же иначе? Тяжесть совершённых преступлений подразумевала худшие, жестокие кары. Руководители так называемой Объединенной крестьянской армии приговорили Подлесных к расстрелу за самогоноварение, но заменили расстрел батогами. Рабоче-крестьянская власть приговорила к двадцати пяти годам лагерей – телесные наказания в Советском Союзе запрещены. Порка есть буржуазный пережиток. А потом советская власть проявила снисхождения к Подлесных. Суд заменил ссылку в лагеря публичным покаянием. Но перед этим пришлось за Матвеем побегать.

Сбежав от расстрельной команды – что само по себе событие неординарное – Матвей Подлесных пропал на много лет. Общая занятость социалистическим строительством не позволила нам распыляться на ловлю «блох». Сначала надо было накормить всех голодных и окончательно уничтожить гидру белогвардейского мятежа. А потом наш народ активно занялся социалистическим строительством. Но тайный враг не дремал. Он сконцентрировался вокруг носителей враждебной народу буржуазной идеологии. Носителей тайных, но свирепых