Фантом памяти - Александра Маринина

- У меня скоро день рождения, - сообщил я, - много выпивки привезут, сами знаете, мужикам всегда в подарок бутылки носят. А мне здесь много не нужно, сам-то я не пью, пока болен, только гостей угощаю. Так что где-то через недельку с удовольствием с вами снова поделюсь.

Глаза у Фомича маслянисто блеснули, после чего мы и расстались, вполне довольные друг другом.

Несмотря на обилие полученной от Муси информации, спал я на удивление крепко, зато утром, едва проснувшись, чуть не рухнул под глыбой всяческих соображений и новых вопросов. Кто такой этот человек из МВД, снабжавший меня сведениями? У меня действительно было несколько знакомых в милицейском ведомстве, все как один - генералы, тусующиеся среди журналистско-писательской братии. Собственно, на этих тусовках я с ними и познакомился. И что-то ни в одном из них не заметил душевной боли по поводу развала милиции и утраты ею своих позиций как в плане общественного мнения и престижа, так и в плане реальных результатов в борьбе с преступностью. Генералы были сытыми, откормленными, одетыми в непомерно дорогие костюмы или даже (в особо торжественных случаях) смокинги. Неужели среди них оказался один ловкий притворщик? Вполне возможно. Но кто из них? Валяясь в постели, я старательно вспоминал каждого, пытаясь восстановить в памяти их лица, жесты, манеры, голоса, слова, а также должности. Никто из них вроде бы не тянул на роль, и в то же время каждый мог оказаться моим добровольным информатором.

Мысли о милицейских генералах периодически перебивались мыслями о моей франкфуртской любовнице. Какая она? Какой у нее рост, фигура, какого цвета глаза и волосы, какова она в постели? И, между прочим, как ее зовут? Сколько ей лет, замужем ли она, есть ли у нее дети, чем занимается фирма, в которой она работает? Отчего-то вчера я не удосужился спросить об этом Мусю, хотя она, конечно, знает все, кроме интимных подробностей. Но вчера я был так ошеломлен ее рассказом о моей новой книге, что на деталях не заострялся. А вот сегодня поутру детали-то и выплыли. До завтрака еще оставалось немного времени, и я торопливо принялся набрасывать на листе бумаги вопросы, которые нужно не забыть задать Мусе, когда она сегодня приедет. Правда, появится она еще не скоро, с утра она собиралась ехать в Талдом разбираться с моей машиной, благо генеральную доверенность я на нее оформил осенью девяносто восьмого года, так что бумажка пока еще действительна. Потом ей нужно связаться с Линой и договориться насчет моего компьютера. Я, конечно, дал Мусе свои ключи от квартиры, но все равно она не станет лезть в дом без ведома хозяйки. Лина нормальная баба, излишней подозрительностью не страдает, и я был на двести процентов уверен, что она не будет настаивать на своем присутствии и разрешит Мусе самой все сделать, но кто знает, какая шлея может вдруг ни с того ни с сего попасть под хвост моей супруге. А уж если попадет, то Мусе придется ждать часов до девяти, а то и до десяти вечера, пока Лина вернется с работы, накормит Женьку ужином, сама поест, тщательно приберет во всех комнатах и кухне и только после этого соизволит допустить моего агента в квартиру. Прецедентов пока, правда, не было, но, зная характер Лины, можно было вполне ожидать чего-то подобного. При таком развитии событий наработанные материалы к новой книге мне придется ждать до завтра. Опять ждать, опять проволочки!

Не желая пускать дело на самотек, я тут же позвонил домой, надеясь, что жена еще не ушла на работу.

- Конечно, пусть Мария заезжает в любое время, если у нее есть ключи, - спокойно отозвалась Лина, из чего я немедленно заключил, что в квартире идеальный порядок, нигде ни пылинки, каждая вещь находится на своем месте и можно без стеснения впускать посторонних в дом. - Даже хорошо, что она заедет, я оставлю для тебя пакет с чистым бельем и пирожками, у меня вчера получились дивные пирожки, и я так жалела, что не успеваю до тебя доехать. Ты не обижаешься, что я вчера не приехала и сегодня не успеваю?

- Ну что ты, - великодушно откликнулся я, - я же не на смертном одре, а ты действительно очень занята, я понимаю.

На самом деле я даже обрадовался, что Лина сегодня не приедет. Все-таки странно устроены мужики! Или, может, не все мужики, а только я один? До тех пор, пока я был уверен, что "вернулся" к Лине, я относился к ней как к своей единственной (на данный момент) женщине, со всем доступным мне пылом и посильной жадностью. Стоило только мне узнать, что у меня, оказывается, есть подруга, как интерес к жене заметно притух и стремление сладострастно помечтать о незнакомке, в которую я, как выяснилось, был влюблен, пересилило желание обладания реальной женщиной.

На завтрак я явился, все еще пребывая в легком недоумении по поводу собственного непостоянства. Павел Колючкович встретил меня радостными возгласами, а Елена затравленно глянула запавшими глазами и уткнулась в свою тарелку.

- Куда вы запропастились? Вас вчера опять не было на ужине, мы с Леночкой уже начали беспокоиться.

Павел Петрович умел одновременно жевать и говорить без малейшего ущерба для дикции, чем постоянно повергал меня в изумление. На этот раз я решил развеять их тревогу раз и навсегда, хотя прежде, когда старикан наседал на меня с вопросами по поводу пропущенной трапезы, предпочитал отмалчиваться или уклончиво врать насчет головной боли или внезапно накатившей сонливости. Но Муся освободилась из канадского плена, отныне она будет приезжать ко мне регулярно, и я подумал, что пора поставить моих сотрапезников в известность о моей, с позволения сказать, самостоятельности.

- Вчера приезжал мой литературный агент, нам о многом нужно было переговорить. Вы же понимаете, мне неудобно было оставлять человека в комнате, а самому идти на ужин.

Мне показалось или щеки Елены слегка покраснели? Наверное, показалось.

- О, у вас есть свой агент! - Павел Петрович от этого сообщения возбудился до чрезвычайности. - Насколько я знаю, в нашей стране это не было принято, во всяком случае при советской власти. А сейчас у каждого писателя есть свой агент или только у вас?

Завтрак, таким образом, прошел под лозунгом "Каждому автору - свой литагент". Я подробно рассказывал Чертополоху все, что знал, отвечал на его пытливые вопросы, краем глаза наблюдая за трепетной Мимозой, которая, как мне казалось, по ходу разговора оживала, расправляла листики и даже начала улыбаться.

- Она была очень занята, но теперь освободилась и будет приезжать ко мне часто, может быть, даже каждый день. Так что не обессудьте, Павел Петрович, Елена, - я изобразил полупоклон в сторону каждого из моих сотрапезников, - но мне придется порой пропускать обеды и ужины. Вам не следует из-за этого тревожиться.

- Позвольте! - Старикан, похоже, решил вцепиться в меня мертвой хваткой. - Вы сказали, ваша дама-агент была очень занята. Из-за кого же вы пропускали ужины?

- Ко мне приезжала жена.

Я ответил спокойно, но в душе был несколько покороблен такой бесцеремонностью со стороны Павла Петровича.

- Я не понимаю! - Он театрально воздел вверх сухонькие ручонки, что, вероятно, должно было выражать крайнюю степень возмущения. - Когда к вам приезжает человек по делу и вы из-за этого не можете выйти к ужину - это разумно. Но как ваша жена могла спокойно смотреть на то, что вы остаетесь голодным? Она же не может не понимать, что она-то вернется домой и покушает, а вам придется ждать до утра. Поразительный эгоизм! Просто поразительный! Вы меня простите, Андрей, я знаю, что вас регулярно навещает ваша матушка, но из-за нее вы ни разу не пропустили ни обед, ни ужин. Она этого просто не допустила бы! Она - мать, и для нее на первом месте вы и ваши интересы, ваше здоровье.

И в этот момент я рассвирепел. Что на меня нашло - не знаю, ведь выходил к завтраку я вполне благодушным. И вроде бы Чертополох ничего плохого мне не сделал, ничего обидного не сказал. Не могу объяснить, из-за чего я взорвался, но факт остается фактом.

- Павел Петрович, - негромко начал я, - вот уже сколько дней вы постоянно учите меня быть экономным в своих словах, не говорить очевидных, банальных и хорошо известных всем вещей. Позволю себе заметить, что сами вы нарушаете свои же собственные принципы и позволяете себе рассказывать мне о моей жене и моей матери вещи, которые, как вы сами должны понимать, мне прекрасно известны. Если бы я нуждался в ваших оценках поведения моих близких, я поставил бы вас в известность и с удовольствием выслушал бы ваши суждения. И последнее: я люблю свою жену, я люблю свою мать, и мне крайне неприятны любые критические замечания в их адрес. Мою матушку вы пока еще не критиковали, но я хотел бы, чтобы вы имели это в виду на будущее. Я ясно выразил свою мысль?

Закончил свою тираду я так же тихо, как и начал. Более того, я, кажется, даже улыбался, пока произносил ее. Поэтому меня очень удивило, что Елена взглянула на меня полными слез глазами и внезапно сорвалась с места и выбежала из столовой, словно я на нее накричал. И не кричал я вовсе. И вообще, мои слова были адресованы не ей.