Собрание сочинений в четырех томах. Том 1 - Эдгар По

ULALUME[81]

Небеса были хмуро бесстрастны,листья дрогли на ветке сухой,листья вяли на ветке сухой,в октябре октябрем безучастнымэта ночь залегла надо мной…Это было в Уире ненастном,в заколдованной чаще лесной,где белеют в просвете неясномводы Обера мертвой волной.

Там шел я аллеей Титанав кипарисах с душою вдвоем,я с моею Психеей вдвоем.А в груди словно пламя вулканаразливалось сернистым огнем,словно лава катилась ручьем,как в странах снегов и тумана,где солнце не греет лучом,где Янек во льдах океаназастыл, не согретый лучом.

Мы шли в разговоре бесстрастном,думы о прошлом одна за другойувядали, как листья на ветке сухой.Нам был чужд в октябре безучастномхолод ночи, дышавшей зимой,этой ночи ночей над землей.Были чужды в Уире ненастномчары мрачные чащи леснойи Обер, в просвете неясноммелькавший мертвою волной.

И вот уж ночь побледнела,намекнула на утро звезда,наутро, наутро склонилась звезда,вдали полоса забелела:забелела рассветом, — тогдароговидный, бледнея, несмелополумесяц взошел, как всегда,полумесяц Астарты несмелодвуалмазный поднялся тогда.

Я сказал: он нежнее Дианы,он плывет в волнах вечной тоски,упивается вздохом тоски, —он увидел слезой неустаннойорошенную бледность щекии вышел, как вестник желанный,и шепчет: «Те дни далеки,в могиле не знают тоски».За созвездием Льва он, желанный,возвещает забвенье тоски.

Но, закрывшись в смущеньи рукою,Психея вскричала: «Страшнамне звезда, что несменно бледна…Не медли, не медли! Со мноюулетим, улетим… Я должна!»И, рыдая, в пыли за собоюперья крыльев влачила она,так плачевно влачила она!

Я воскликнул: «К чему колебанье?Мы пойдем в этот трепетный свет,мы вдохнем этот трепетный свет, —в сибиллическом блеске сияньявозрожденной надежды привет…Мы смело доверим сиянью,что сквозь тьму нас выводит на свет,что сквозь тьму шлет далекий привет».

Утешал я Психею, лаская,отгонял рой сомнений и дум,побеждал рой сомнений и дум,и шли мы, аллею кончая, —вдруг пред нами — печален, угрюм,склеп могильный… Исполненный дум,я спросил: «Скажи, дорогая,что за надпись смущает мой ум?»И услышал в ответ: «Ulalume! —Вот гробница твоей Ulalume…»

Сердце стало хмуро, бесстрастно,как лист истомленный, сухой,как лист пожелтевший, сухой…«Это точно Октябрь безучастный! —я вскричал, — здесь минувшей зимойпроходил я аллеей глухой,проносил бремя скорби глухой…Что за демон коварный и властныйуправляет моею стопойв эту ночь из ночей над землей?Я узнал тебя, Уир ненастный,я узнал тебя, Обер лесной,как обитель волшебницы властной,заслоненный болотною мглой!»

ULALUME[82]

На деревьях листы облетали,и осенний темнел небосвод,безотрадный темнел небосвод:это было в ночь тихой печали,в октябре, в тот нерадостный год;уж осенние духи виталиу таинственных оберских вод,поздней ночью уныло виталив мрачном Вире, у оберских вод.

Здесь бродил я в аллее прекраснойкипарисов, с Душою моей,кипарисов, с Психеей моей;сердце было тревожно и страстно,беспокойно, как горный ручей,как насыщенный лавой ручей,что с вершины Яанек бесстрастноймчится вниз средь полярных ночей;бурно мчится с вершины бесстрастной,средь безмолвья полярных ночей.

Наши речи обдуманны были, —нашей мысли был медленен ход,нашей мысли неясен был ход;мы число, время года забыли,ночь другую в тот памятный год…Мы не знали, как близко мы былиот знакомых нам оберских вод,в мрачном Вире, где нам говорили,будто ведьмы ведут хоровод.

Еще ночь не исчезла, не скрылась,хоть светила уж грезили днем,хотя звезды уж грезили днем…Перед нами вдруг даль озариласьтусклым светом, волшебным огнем…И Астарты звезда появиласьв фантастическом блеске своем,и внезапно она появиласьв силуэте рогатом своем.

Я сказал: «Она лучше Дианы;в море грез она тихо плывет,в море вздохов печально плывет;она знает про жгучие раныв моем сердце, где горе живет,и прошла мимо звездной поляны,где созвездие Льва ее ждет,где разгневанный Лев ее ждет,и зовет нас в надзвездные страны,к счастью мирных небес нас зовет».

Но Психея мне грустно твердила:«Посмотри, она светит во мгле,я боюсь, она светит во мгле…Ах, бежим от нее, сколько силы!»И со страхом на бледном челе,и со страхом она опустиласвои светлые крылья к земле,и, рыдая, она опустиласвои нежные крылья к земле.

«О, не бойся звезды! — я ответил, —она счастья и радости дочь,она неба прекрасная дочь;посмотри, как отраден и светелее лик в эту темную ночь!Она светит для нас — я заметил —она хочет нам в горе помочь;озаряя наш путь — я заметил —она только нам хочет помочь».

Так я спорил с сестрой легкокрылой,отвлекая от тягостных дум,удаляясь от тягостных дум,и пришли мы к гробнице унылой,но не понял пытливый мой ум,не постиг утомленный мой ум,что за надпись над этой могилой.А Психея прочла: «Ulalume,здесь погибшая спит Ulalume».

Мои думы тотчас омрачилисьи померкли, как тот небосвод,как осенний померк небосвод,и я вспомнил те дни, что забылись,ту же темную ночь в прошлый год,когда я и Психея явилисьв эту местность у оберских вод;с нашей странною ношей явились,в местность Вира, у оберских вод…О, зачем мы сюда возвратились,что за демон увлек нас вперед? —Я узнал те места, что забылись,что я видел в наш первый приход,где осенние листья кружилисьи где ведьмы ведут хоровод!

УЛЯЛЮМ[83]

Туманилось небо и стыло,Листва опадала сухой —Пожелклой, примятой, сухой.Никогда не забыть! Это былоВ Октябре, в полуночи глухой,Там, где озеро Обер унылоеМутнело застылой тоской,В тусклом Вире, в лесной и унылойСтороне, истомленной тоской.

Среди кипарисов ТитановОднажды я шел со своейДушой, со Психеей своей.О, тогда огневее вулкановБыло сердце! Оно горячейБыло лавы самой, — горячейЛавы с кратера Янек, что, канувВ ледяные просторы полей,Уносится — с Янека, канув —В дикий холод полярных полей.

Вели мы спокойный и строгийРазговор, а слова были сухи;Ничего мы не помнили — сухи,Как трава на октябрьской дороге,Были тусклые памяти звуки.Мы забыли о многом — о многом —И об озере сером и строгом,И о каре жестокой разрухи —Мы забыли, что этой дорогойМы когда-то дошли до разлуки.

Так вот шли мы. И ночь постарела —Предрассветные звезды вставали —Обещали нам утро. УсталиМы как будто… Дорога светлела —Лунным светом она пробелела —Полумесяц, сверкнувший несмело,Поднял ясные рожки в печали —И алмазы Астарты несмелойПросверкали из дали в печали.

Я заметил: «Теплее ДианыАстарта, — по странам томленьяОна движется тенью томленья,Она видит сердечные раны,Утишает в сердцах треволненья —Из Созвездия Льва, из НирваныВосходит она, чтоб забвеньяУказать нам дорогу, забвенья,Сквозь Созвездие Льва, из Нирваны. —Полны очи ее сновиденья.Сквозь берлогу идет по НирванамК Сновиденью от Сновиденья».

Но Психея вдруг вскинула рукиИ молила: «О, сжалься! Прости!Эта бледность больная… Прости…Я дрожу, и слова мои глухи…В мутном свете нельзя нам идти!Прочь!.. Бежим!.. Мы должны…» И от мукиЕе крылья на пыльном путиПо земле волочились от муки —Загрязнялись на пыльном пути —Ее крылья ломались в пути.

Но просил я: «Напрасны сомненья!Поспешим на трепещущий свет —Этот влагой, струящийся — свет!Полны тайны его излученья —Это — неба ночного привет —Красоты и Надежды привет!О, поверим ему без смущенья, —Мы за ним! Знай: Обмана здесь нет!Поверим ему без смущенья —Даже тени коварства в нем нет:Это — неба ночного привет».

Успокоил… Рассеял заботуПоцелуем, — не стала томитьсяПсихея, тревогой томиться.«Мы пошли, — и пришли к повороту —Перед нами возникла гробница —Одинокая чья-то гробница.Я спросил: «Не прочтешь ли ты, кто тутПогребен в этой тайной гробнице?»И в ответ: «Улялюм… Улялюм…Здесь могила твоей Улялюм…»

И тогда мое сердце застыло,Стало пеплом… пожелклой, сухой,Этой смятой листвою сухой…Простонал я: «Октябрь этот, был — он…Той последнею ночью, глухой,Это здесь проходил я когда-то,И здесь схоронил я когда-тоСвою жуткую ношу, — глухойЧерной ночью… Какой же, проклятый,Вновь завлек сюда Демон?.. УнылойПолно озеро Обер тоской,Снова в Вере я — в страшной, унылойСтороне, истомленной тоской.

УЛЯЛЮМ[84]