Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

Пасть ямы открылась перед ними. Ступени вели вниз. Пан Юрий первый спустился туда. Протянул Алесю руку.

Потом внизу пыхнула губа, а за нею фитиль толстой и высокой, в рост мальчика, свечи в низком подсвечнике.

Глубокое и узкое помещение было поточено по стенам ниша­ми, похожими на печные устья. Часть их, не больше трети, была закрыта, — это были места захоронений. Аналой с Евангелием, свеча и ниши — больше ничего. Да еще на потолке старая красная фреска: архангел с мечом в одной руке и церковью на ладони во второй.

— Вот, — показал отец. — Это все они. Это ниша Акима За­горского. А тут еще две пустые. Старого Вежи и моя...

Ему было трудно говорить.

— В следующую... положи это.

Он вытянул из-за пояса железную коробочку, ту самую, в ко­торую клали сегодня сажу.

— Ступай, — повелел он. — Через сто лет это положат тебе под голову.

Алесь подошел к темной нише и засунул в нее сундучок.

— А теперь иди сюда.

Они стояли возле подсвечника. Отец опустил руку на плечо сына.

Пламя свечи делало его лицо суровым, почти величественным. Лишь это давало Алесю силы не ощущать мерзости и протеста против всего, что здесь совершалось, против самой мысли о тре­тьей нише.

— Повторяй за мною, мальчик, — попросил отец.

— Хорошо, — шепотом согласился Алесь.

— Я пришел к вам, — шепотом начал отец.

— Я пришел к вам.

— У меня нет ничего, кроме вас.

— У меня нет ничего, кроме вас, — уже более твердым голосом повторил молодой.

— У меня нет ничего, кроме могил, так как я ваш сын.

— У меня нет ничего, кроме могил, так как я ваш сын.

Отец выпрямился, как от какого-то вдохновения.

— Я клянусь любить вас.

— Я клянусь любить вас.

— Я клянусь защищать ваши могилы мечом и зубами, даже если моя могила будет далеко от вас. — Я клянусь... далеко от вас.

— Ведь я все равно буду здесь, с вами. Ведь меня нельзя отделить от вас.

— Ведь я... с вами. Ведь меня нельзя отделить от вас.

— Пока не закончится живот людской на земле.

— Пока не закончится живот людской на земле.

— Аман.

— Аман.

VII

Легкий звон хлынул с высоты колокольни на погост, на людей, выходивших из церкви, на окружающий парк. Колокольня стояла невдалеке от стройной, со света построенной церкви, и в веревках колоколов бился, как муха в паутине, косолапый звонарь Давид. Ударял и тилинькал так, что колокольня едва не рушилась.

А из церкви навстречу солнечному июльскому дню выходили люди.

Алесь шел где-то посредине процессии.

— На твоем постриге будет мальчик, которому дадут держать твою прядь, — пояснял отец. — Потом ты отблагодаришь его тем же. Это означает, что вы уже никогда не будете врагами. Не име­ете права.

— А если и друзьями не будем? — непочтительно спросил сын.

Отец легкомысленно засмеялся.

— Никто не заставляет. Но я думаю, вам будет хорошо вместе. Это уж мать и я постарались. Это сын моего лучшего друга, по­койника, — земля ему пухом, — Мстислав Маевский.

И вот сейчас Алесь шел и напряженно ждал, каков он будет, этот неизвестный парень, с которым они сейчас не имеют права быть врагами. Это ожидание заставило его быть невнимательным к церкви и к богослужению. Помнил только суровые, нечелове­чески большие глаза ангелов, их немного обрюзглые лица и не­смелые, всепрощающие улыбки. Помнил застывшие всплески их крыльев над его головой и непонятные по цвету, — то ли розовые сквозь голубое, то ли голубые сквозь розовое, — складки одеяний. Помнил переливающуюся, фиолетовую с золотом фелонь попа и то, как падала вниз его епитрахиль — прямо, будто деревянная.

Страшное рычание диакона колыхало огоньки свечей, застав­ляло порой мелко звенеть стекла в окнах. Страшное, будто у льва из пещеры, рычание.

Все это было как сон. Он знал, что фрески их древней церк­ви были чудом, о котором повествовали все альбомы, даже из­данные в Париже, что их протоиерей мастер и за это награжден камилавкой, набедренником и золотым наперсным крестом, что загорщинского диакона давно собирались за его удивительный бас перевести в Могилев и сделать иподиаконом, чтобы прислуживал только Архиерею, да побоялись портить отношения со старым За­горским. И все это было как дурман, и он почти что обрадовался, когда молебен закончился.

Шел со ступенек, искоса поглядывая на новую особу, которая называлась «пострижным отцом». Пострижной шел сбоку от него, статный, красный лицом, с седой гривой волос и короткими уса­ми. На красном загорелом лице дивными казались наивно-синие детские глаза.

И это был далекий дядя Алеся, Петро Басак-Яроцкий, хозяин небольшого имения, бывший кавказский офицер. На поясе у Ба- сака висели серебряные ножницы.

И вот впереди Алесь увидел ковер, а возле ковра группку лю­дей. В стороне от них стоял мальчик, которому было, наверно, страшновато от торжественности церемонии. Беловолосый, с зо­лотистыми глазами — будто напоенный солнцем мед, — видимо, немного слабее Алеся, худощавее, он стоял на ковре, держа в ру­ках медальон на длинной золотой цепочке. Удивительные солнеч­ные глаза смотрели немного вверх.

Алесь не знал, куда ему идти, и поэтому едва не совершил ошибки, направившись к группке людей.

Басак-Яроцкий положил ему руку на плечо.

— Правее фронт, племянничек, — еле слышно подсказал он.

Теперь Алесь шел прямо на мальчика. И едва ноги его ступили на пушистый большой ковер — со звонницы вновь грянули, ра­достно залились колокола.

Глаза парня ласково смотрели на Алеся.

— Смотреть веселее, — шепнул пострижной. — Подайте друг другу руки.

Алесь почувствовал в своей руке руку Мстислава.

В тот же миг все остальные, кроме этих трех на ковре, даже отец, опустились на одно колено.

— Княжеский сын Александр Загорский, сын Георгия, внук Да­ниила, правнук Акима и праправнук Петра — склони последний раз свою голову.

Это объявил Басак-Яроцкий своим хрипловатым басом.

Алесь склонил голову.

— Отрок Александр, — продолжал пострижной, — ты постри­гаешься днесь в подростки, как это повелевают обычаи этой зем­ли. Видишь ты своего пострижного брата? Обнимитесь первыми мужскими объятиями.

Они обнялись. Алесь почувствовал на плече руку Мстислава.

— Скажите друг другу на ухо несколько братних слов.

Глаза Мстислава смеялись где-то возле глаз Алеся. Потом Алесь услышал шепот.

— Попался? — спросил молодой Маевский. — Плюнь. Они считают, что мы зеленые юнцы, так давай, может,