Когда диктует ночь - Монтеро Глес

Путешественник приглашает Милагрос посетить таинственные моря, проложить неведомые курсы, уводящие по ту сторону боли и безумия. Все что угодно, куколка, ведь мы знаем, что кичливая гордость — ничто перед великодушием. Она не отвечает ни да ни нет, а просто ласково касается его губами. У него начинает учащенно биться сердце, и он высовывает ноги из-под одеяла. На ступнях у него татуировки, и он слегка касается ими ее, потому что ему вдруг кажется, что Милагрос не согласится поужинать с ним в Бомбее, не захочет умирать в Сахаре и даже просто покинуть Тарифу. Она не хочет садиться в трамвай «Желание». «В любую минуту может вернуться мой Чан Бермудес», — шепчет она. Она дала слово выйти за него, обновить белое платье, все в сборках и воланах. А на выходе из церкви на них дождем посыплются рисовые зерна и розовые лепестки. Но темный бархат голоса выдает ее. Путешественник знает, что женщины прибегают к такого рода трюкам, чтобы проверить мужчин. «Сначала идут на попятный, а потом сношаются, как обезьяны» — так говорил ему один из клиентов в кафе. Он понимает, что если не пойдет на штурм, то все потеряно. И так как вежливость не мешает пылкости, он полуоборачивается и огнедышащим драконом надвигается на единственную родину, способную его сразить. Он почти касается ее губ, и Милагрос вознаграждает его долгим поцелуем, благоухающим красным кармином. А вечер между тем просачивается сквозь окна, и свет его больно ракит глаза.

Что же до последнего, то тут есть расхождения, потому что у Луисардо своя версия событий. По его словам, путешественник все время просидел на краешке дивана в ожидании чего-то или кого-то. Вы помните, что у Луисардо были ключи и он зашел домой за деньгами, чтобы переодеться и погадать — так в наших краях говорят, когда человек собирается облегчиться, и все это слово в слово он рассказал следователю, что и было зафиксировано в материалах предварительного следствия. Луисардо рассказывает, как чувствовал, что кишки у него вот-вот не выдержат, и он едва успел присесть, как из него хлынула красная жижа, следы которой приходится стирать щеткой. Воспользовавшись щеткой, он принял душ. Последнее — враки, потому что уже тогда я знал, что в тот праздничный день, в то самое время поступило распоряжение перекрыть воду. И что в мойке скопились тарелки с остатками еды, которые высились, как замок, где были свои зубчатые стены, свои жирные пятна, а вермишель напоминала гарнизонных солдат. И еще там был таракан, который уселся на ручке кофеварки и спрятался, едва заметив Луисардо. И хотя народ не придал этому значения («Чего тут думать-то, полдня они и есть полдня»), хотя народ не придал этому ни малейшего значения, но только не я, потому что, по моим расчетам, именно в тот момент в дверь постучали. Это была Милагрос, и не одна. Тогда Луисардо — такого ревнивца еще поискать — оставил их, хлопнул дверью и вышел на улицу, где тут же бросился к телефону и набрал номер торговца Библиями. Надо быть последовательным, так он говорил, малявка. Вероятней всего, что Луисардо попросту выдумал и мясницкий нож, и сигару, чтобы скрыть то, что происходило между ног у его сестры. И так же, как Луисардо придумывал путешественника, я придумывал Луисардо, вкладывая в свою выдумку часть своих желаний.

Я воображал его утром в этой казенной квартире, злым как черт, затыкающим уши, чтобы не слышать сладкого и густого, как патока, голоса Милагрос, лежащей в постели с путешественником. Можно было вообразить себе Луисардо и сидящим в сортире с телефоном в руке, и набирающим номер торговца Библиями, а может быть, и это вернее всего, звонящим ему с улицы. Изменяющим голос, чтобы спеть стародавний издевательский куплет, с которого в последнее время Луисардо начинал все их разговоры: «Бродяга бездомный, говнюк и нахал, такого педрилы свет не видал».

Но все это случилось позже, а сейчас вернемся к той ночи в Мирамаре, когда Луисардо кормил меня своими байками, а огни противоположного берега беспорядочной россыпью светились вдали. Лукавые искорки вспыхивали у него в глазах, и, судя по его словам, путешественника спас счастливый случай, и теперь он застрял в Сан-Фернандо, знаешь, малявка, в привокзальном пансионе. Луисардо рассказывает, что путешественник вышел из своей комнаты очень осторожно, а выйдя, сразу зашел в ближайший бар, чтобы ублажить брюхо, разыгравшееся, как у кота, проглотившего скрипку вместе со смычком. Представляешь, малявка, какой расстроенный оркестр звучит в голодном пузе? Это странно, ведь в организме путешественника все было так взаимосвязано, что при малейшем нервном расстройстве он терял аппетит. Так было всю его собачью жизнь, пока он не узнал, что такое левантинец, ветер с востока. Понимаешь, малявка, этот ветер, который рождается бог весть где на востоке и становится острым, как нож, когда достигает здешних мест, этот ленивый ветер вернул ему аппетит. И, не спуская глаз с улицы, путешественник заказал акулье мясо в желтом соусе, матросское блюдо, которое, в отличие от акульего мяса в простом соусе, готовится с шафраном. Отсюда и название. А так как кот не переставал мяукать у него в желудке, он попросил еще куропатку с гарниром из крупно порезанного картофеля плюс оладьи с креветками — местное фирменное блюдо, рецепт которого мы сейчас раскроем.

Он прост. Горсть креветок живьем бросают в небольшое количество кипящей воды. Буль-буль-буль. Варят недолго, затем кастрюлю снимают с огня, вылавливают креветок, а в бульон засыпают пшеничную муку и муку турецкого гороха в равных пропорциях. Чем больше муки мы добавим, тем гуще будет тесто, которое еще горячим смешивается с мелко порезанными креветками, луком и чесноком. И обязательно добавьте петрушку. Соль и перец по вкусу. Когда тесто готово, его большими ложками выливают на сковородку, куда предварительно налито оливковое масло, примерно на палец. Пш-пш-пш. Масло добавлять по мере того, как оладьи будут его впитывать. Когда оладьи подрумяниваются, их снимают со сковороды, промокают бумажной салфеткой — и блюдо готово. Итак, заглотив с полдюжины таких оладъев и расплатившись, путешественник думает только о том, как бы поскорее лечь и проспать до самого завтрашнего утра, пока не отправится первый автобус на Тарифу. И ленивой походкой он возвращается в пансион. Однако не успевает он открыть дверь своей комнаты, как в нос ему бьет запах ментоловой мази. Знаешь, малявка, еще такие леденцы — «Пиктолин». В довершение всего раздаются первые звуки уже знакомой ему мелодии на черном пианино. И тут его приветствуют прямым ударом рукояткой пистолета по голове. Бам!

Придя в себя, он постепенно различает смутные фигуры. Одна в черном корсаже и мини-юбке, из-под которой видны голые ляжки. Волосы подобраны под фуражку капитана военно-морских сил, несколько искусственных прядей падают на плечи. Под гримом просвечивает пробивающаяся синяя щетина, зубы — в помаде. В одной руке револьвер, рукоятка запачкана кровью или кармином. Другой, тщедушный, но задиристый на вид, волосы в бриолине, одет в курточку с отворотами и жабо. Из-за пояса торчит рукоятка ножа, который кажется путешественнику длиннющим, но на самом деле это всего лишь перочинный швейцарский ножик старикашки, доставшийся ему в наследство. Мало того, толстую, как ягодица, щеку типа перерезает шрам. Его лицо кажется путешественнику знакомым, но точно припомнить он не может. Попробовав пошевельнуться, он понимает, что привязан к ножкам кровати.

Тип со шрамом на щеке спрашивает его, где карта сокровищ. Путешественник думает, что, если скажет правду, его заподозрят во лжи, воображение живо рисует ему, как нож вычерчивает у него на лице кровавые узоры. Холод пробирает его до самого мочевого пузыря, и он боится обмочиться, во рту же все пересыхает при виде лезвия, блестящего в лучах заходящего солнца. Тип со щетиной подходит к путешественнику и нахлобучивает на него капитанскую фуражку. Потом наставляет на него револьвер. Так ласково, даже утонченно, как будто разыгрывает сценку в кабаре, малявка; Луисардо описывает мне эту сцену с самой гнусной из своих улыбок, обнажающей его позеленелые зубы.

Слушай внимательно, малявка, он достает из сумочки помаду и проводит ею по губам путешественника. Между тем тот, что со шрамом, поигрывая ножом, отпускает шуточки, нашептывая ему на ухо, что этим ножичком он вскрывает себе чирьи на заду и никогда его не моет, а теперь отрежет им ему яйца, слышал? Припоминает он и то, что в последний раз использовал нож, чтобы пришить старикашку, прямо там, на тротуаре, возле Чакон. И что с тех пор на лезвии запеклось немало кровушки, от которой может начаться гангрена, а то и похуже, малявка. Путешественник знает, на что способен Хинесито, если не найдет карту. И если найдет — тоже, малявка. Все это Луисардо рассказывает мне в Мирамаре в первую ночь праздника и последнюю ночь путешественника. И он рассказывает дальше, что у путешественника появилась идея, счастливая мысль, которая может спасти ему жизнь, и он предлагает договориться. По словам Луисардо, путешественник говорит, что ему нужно пару затяжек, чтобы окончательно прийти в себя. Но не любую сигарету, а только из тех, которые курит он. Ну, ты помнишь, малявка. У типа со шрамом нет особого желания скручивать сигареты, а тип в парике просто не знает, как это делается. Да, для этого есть специальная машинка, но сейчас ее при нем нет. Короче, они готовы развязать его. Путешественник убедил их, что ему нужна сигарета: в обмен на это он скажет им, где спрятана карта. Всего в паре метров отсюда, запивает он. Вешает им лапшу, малявка, ты ведь помнишь, что карту унес ветер и она где-то далеко за постоялым двором «Эль Чато». Хинесито перерезает своим ножиком веревки. Одним ударом — одну. И двумя — другую. «Только без резких движений» — кажется, можно прочесть в глазах Хинесито. Путешественник встает, весь дрожа. Под капитанской фуражкой у него вздулась шишка. Она саднит так же, как саднит воспоминание о старикашке, растянувшемся на тротуаре, с глазами лунатика, мирной застывшей улыбкой и блестящим кроваво-красным слюнявчиком, протянувшимся от горла до самого низа накидки. И в довершение картины — сломанная трость слепого и высыпавшееся из чемоданчика барахло. Сам пластмассовый чемоданчик широко открыт, словно хохочет над судьбой хозяина, малявка.