Тайные сады Могадора - Альберто Руи Санчес

В дождевых лесах Монте-Верде, в Коста-Рике, случалось встречать мне странные пустоты — все, что осталось от некогда мощного кряжистого дерева. Ствол задушили, на его месте — лишь жалкие, гнилые опилки, истолченные в пыль. Захватчик принял форму былого исполина, но его ветви-щупальца никогда не покрывали целиком тела жертвы. Оно казалось ущербной копией внешней оплетки, но его кожа была усеяна отверстиями. И мы смогли разглядеть внутреннюю пустоту. Завораживающее и тревожное зрелище.

Дети, истинные почитатели и беззаветные искатели всего пугающего и ужасного, пользуются этими растениями словно лестницами, взбираясь по ним на более чем двадцатиметровую высоту, под самую крону дерева. Здесь, в этих заповедных местах, в дождевых лесах, все живут полной жизнью.

Главный мясник Могадора с наслаждением наблюдает, как дерево-каннибал душит соседнее дерево, но всегда поблизости отыщется такое же растение, которое когда-нибудь проделает то же и с ним. Летучие мыши также счастливы в своем любимом эль-Рьяде.

Знаешь ли ты, что я хочу обернуться летучей мышью и поедать твои плоды? А если понадобится, готов за них сразиться. Знаешь ли ты, что я хочу быть лианой-душителем, которая обовьет тебя жадно и с нежностью, неторопливо пожрет? Но я хочу, чтобы и ты превратилась в такую же лиану, обвивающую меня. Знаешь ли ты, что мое вожделение к тебе стягивает меня петлей и душит, превращает меня в лестницу, по которой я восхожу к тебе совершенной?

7. Сад Ветров

Неудержимой силой ветра…распространяются заблуждения                    и чудесаи зеленый кузнечик софизма,язвительность духа на гранисоли и свежести эротизмана опушке леса.

Держись подальше от женщин, что связывают узлы одной веревкой.

Они увязали твою судьбу.

Это было в Могадоре в час, когда просыпаются влюбленные. Девять ветров их пеленали, пеленали всё и всех, пеленали другой формой темноты, длительной непроницаемостью ночи. И в этом неспешном потоке переплетенных ветров вновь парили их вожделения. Там, в полном безвременье, не шевелясь, они касались друг друга.

Так говорит сказитель историй, эль-алаки. И абсолютно все в городе знают, что ему надо верить. «Подчас нам открывается, что будет завтра, бывает, к нам приходят воспоминания о том, как мы приехали в наш город, или вспоминаем, что вчера случилось». Эль-алаки ведет рассказ о ветрах, любовных приключениях, о нас и о себе:

Все путешественники, что просыпаются с рассветом в Могадоре, могут видеть, чем девять ветров приветствуют рождение солнца:

• Песком, что струйкой вливается под запертые двери, нам ведомо: с востока опять готовы дюны броситься в атаку на город, оседлав полночный ветер, который называют Ориенталь.

• Кристалликами соли, которые с порывом ветра юга, горячего и темного, что хлещет в стены день за днем неустанно, мы знаем: близится рассвет.

• Поскрипыванием тихим деревянной дранки на крышах хрупких и капризных, мы знаем, что холодный ветер ночи готовится уже уйти.

• Взмахами крыла пугливых чаек (меж небом и водой в соленой пене), мы знаем, что они следят за рыбой в прозрачных водах бухты: рассвет еще не скоро, за искривленным горизонтом, там, далеко, упало солнце в море, теперь свечение плывет из глубины перед рассветом.

• Мы знаем — водой фонтанов, что вздрагивают над осколками луны.

• Ветвями гранатовых деревьев, чьи кроны склоняются под ветром, который сдирает кожуру с плодов, оголяя рой кровавых солнц в сердцевине сладкого граната.

• Мясистыми листами, что поэты называют «эскизом четким женских губ, которые целуют ветер», мясистыми листами цветка, что называют Нетерпенье Могадора, он движется за солнцем, едва его коснется первый луч.

• Постиранным бельем, кафтанами, крахмаленой одеждой женской, развешанных сушиться ветром, теперь все пляшет на ветру, на крышах в ожиданье солнца, словно вспоминают песню, музыку, кокетство, нетерпение, объятия, которые, быть может, бросали в пот хозяев одеяний.

• Младенцами в утробе матерей, которые с трех месяцев толкаются ногами и руками в животы, а матери тогда глаза откроют, проснутся, дабы осознать, что там внутри творится, под куполом, какие дуют ветры, завихрения, течения в окрестностях желудка, как это происходит на изразцовых куполах Медины.

Всегда находятся люди, готовые дать имена всему, чего они никогда не видели. Утренние ветры в Могадоре, о которых я только что упоминал, хорошо известны морякам. Они их называют Садом Ветров. Пираты их использовали, чтобы обозначить свою территорию. Только буканьеры Могадора знали невидимые дорожки, по которым можно было входить и выходить из порта. Они заставили своих врагов поверить, будто они умеют сажать ветры. Экзотические цветы, деревья, фрукты этого Сада Ветров называют: Ориенталь или Восточный, Черный, Жалобный, Крыло Чайки или Пенное Крыло, Ревнующий Луну, Король Гранады, Ветер Нетерпеливых Губ, Великий Танец или Обеспокоенное Кокетство и, наконец, Купольный. Прежде чем освободить их, надо научиться их распознавать. Вливаются в город, мчатся по улицам, между домов, между ног, между голов жителей, перемешиваются между собой и образуют один главный, говорливый и нежный. Его называют Утренним Узлом, или Беременной Пружиной, или еще проще — Пружиной Желаний. Там появляются все истории Могадора, достойные рассказа. Именно здесь я начал работать, единожды услышав и увидев, как звенят монеты, падая на кожу моего тамбурина. Монеты, которые выскользнули из твоих рук.

Это подкреплялось криками и жестикуляцией — всем тем, что было четко отрепетировано самым знаменитым сказителем историй на главной площади Могадора, площади Раковины, пока он завлекал свою верную и любопытную публику, всегда готовую с удовольствием послушать очередную историю.

Хотел бы стать ветрами, что выслеживают тебя, овевают тебя, опоясывают, что веют в твоих жилах. Ветрами, что сушат одежду и холодят тело. Хочу стать ветром твоего голоса, твоей души.

8. Сад Огня

Пахло дымом, и ее радости не было предела, словно для нее это был аромат экзотического цветка, совершенно нового цветка в ее саду, источающего аромат невозмутимого спокойствия. Некий садовник однажды, много лет назад, обнаружил после пожара в лесу, что глубоко под землей корни все еще продолжают пылать, хотя предполагалось, что огонь уже давно угас. Тогда закопал он удивительные огнеопасные корни в своем саду в глубокой яме. Устроил специальные каналы с водой, дабы регулировать жар огня и течение процесса. Следил внимательно, чтобы проростки пламени не появились на поверхности и не сожгли окрестные деревья и кусты, за которыми он заботливо ухаживал.

Прогуливался по саду и каждое мгновение ощущал всем телом, кожей медленно пробивающийся из-под земли жар.

Прокладывал пути, следил за ними. Пускал воду то по одному, то по другому каналу. И когда росток огня пробивался именно там, где того желал садовник, он узнавал об этом по аромату сгорающих растений, по тонкому, пугливому аромату его пылающего каприза.

Переплетение невидимых ему корней изрядно ощутило на себе воздействие нежданного огня, исходящего от новых посадок. Жар метался неожиданными путями, и, что самое удивительное, пламя ростками пробивалось там, где его менее всего ожидали, а цветы вырывались судорожно и грубо. Какое-то порывистое, импульсивное упоение охватило в тот миг садовника. Отблески языков огня в его глазах раздували пожар в его рассудке.

Когда солнце поцелуем касалось горизонта, садовнику порой казалось, будто он сажает на своей земле именно это небесное пламя. Непредсказуемые в поступках невидимые воздушные корни передают облакам свой огонь, обращая их в смирное тихое пламя, в раскаленные угли и, наконец, в золу, в сгоревший уголь, в пепел.

Открыл, что все происходит глубокой ночью, именно тогда образуются несметные залежи сгоревшего угля. А звезды — крохотные остатки пламени, они покрывают, словно филигранной инкрустацией, великий угольный свод. Окаменевшие цветы. А еще подумал: потребовались миллионы лет и миллионы садовников, с терпением и заботой ухаживавших за садами, чтобы их собственные огненные цветы зажигались каждую ночь и блистали лишь для самих себя.

Тем временем, пока весь мир был окутан мраком, садовник в своем саду вычерчивал горящими цветами карту небес, создавал геометрию и рассчитывал траектории мимолетных, беглых звезд. Поначалу хотел их изобразить такими, какими они всем видны на небосводе. Затем загорелся страстным желанием составить собственные созвездия.