Философия Южного Парка: вы знаете, я сегодня кое-что понял - Роберт Арп

А вот с точки зрения Ницще, борьба Кайла с его геморроем за жизнь будет выглядеть метафорично. Человек постоянно находится в развитии, всё время он в состоянии становления. Но у нашего развития нет изначально заданного направления, его задаём себе мы сами. Мы сами находим себе смысл жизни. Таким образом, человек — есть изобретатель смысла и его создатель. Можно создавать Божий, или еврейский смысл жизни, или как у Мефесто — направленный на клонирование животных с четырьмя жопами — но сама личность будет наполнять эту жизнь смыслом и вести её к нему. Ницшеанский идеал — это сверхчеловек, личность, которая постоянно и динамично развивает и улучшает саму себя. Так же как Кайл ведёт борьбу со своим геморроем, этот сверхчеловек ведёт борьбу со своими пороками и стремится изменить себя в лучшую сторону.

Но увы, у Кайла не получается стать сверхчеловеком — вместо того, чтобы сосредоточиться на своём саморазвитии и внутренней борьбе, он отвлекается на Картмана, и зависть с негодованием его ослабляют. И хотя он знает, что эти чувства суетны, Кайл всё же отступает от сократовского стиля мышления — осмысления мира через универсальные определения. Лишь когда он услышал, что Картман потерял всё своё наследство, Кайл пошёл на поправку и излечился. Когда Картман снова злой и уязвлённый, Кайл вновь может понимать жизненный порядок. Вот теперь можно снова стремиться к праведности. Кайл может полноценно жить, ведь хорошим людям воздастся, а плохие будут несчастны, а это означает, что Кайл снова верит в существование Бога. Как он говорит: «Значит, ты всё-таки есть там, наверху».

В то время, как Сократ видит такие вещи, как добродетель, благочестие, доброту данными нам свыше и реальными, другие философы считают, что прежде чем мы будем судить о наличии в этом мире тех или иных вещей такого рода, нам нужно сперва определить, что вообще известно об этом людям. Что мы на самом деле знаем про жизнь? В чём мы однозначно уверены? Существование чего в мире не вызывает у нас сомнений? Как мы можем знать это? Как мы оправдываем наши убеждения? В разделе философии, называемом «эпистемология», или «теория познания», эти вопросы занимают центральное место.

Многое из того, во что верит Кайл, могут доказать его учителя и родители. Однако в серии «Зуб за зуб Зубной феи 2000», после того, как мальчики поняли, что зубной феи не существует, Кайл в шоке: «Этого не может быть! Мои предки не могут мне врать!» Он противостоит своему отцу, утверждающему, что зубной феи нет на свете. Кайл боится, что этим источником информации больше нельзя будет пользоваться — родители могли обо всём говорить ему неправду. И если он больше не может доверять этому источнику, то он не может теперь с уверенностью сказать про то, что он точно что-то знает. Всё может оказаться «выдумкой», поэтому «ничего не существует».

Кайл всё глубже и глубже уходит в скептицизм, во мнение, что никакое житейское знание не может быть подтверждено. Сначала он начинает сомневаться в существовании других людей, ранее считавшихся им реальными: «А что насчёт Дэна Рэзера? Вы считаете его реальным?» Затем он задаётся вопросом, является или нет реальным он сам: «Господи боже, а что если и я сам не существую? То есть, вдруг я всего лишь часть реальности моих родителей? Что если мы вообще — всего лишь часть чьего-то сна?» Из-за своих знаний, Кайл может оказаться живущим в мире иллюзий, как Нео из Матрицы.

Без подтверждений своих знаний, Кайл не способен быть уверенным в существовании как мира, так и себя. Окружающая его жизнь просто-напросто может оказаться лишь частью одного сна, и сам он может быть лишь его частью. Думая прежде, что он реален, теперь он даже не знает, существует ли сам. Потерявшись в ощущениях, Кайл возвращается к философии. Он читает книжки о том, что мы можем знать о состоянии реальности, а самая важная книга на эту тему — «Размышления о первой философии» Рене Декарта (1596–1650 г.г.). Подобно Кайлу, Декарт недоволен тем, что узнал, о своем воспитании. Изучая философию, будучи студентом, Декарт начал сомневаться, в правдивости традиционных представлений о мире, создаваемых от Сократа и до наших дней. Для того, чтобы удостовериться, что является истиной, а что — нет, то есть найти абсолютное, чистое, несомненное знание, Декарт попыталя усомниться в истинности всего вообще, что мы знаем, не учитывая сомневаемся ли мы в этих вещах. Таким образом, Декарт, в процессе поиска абсолютной, несомненной истины, становится скептиком. Он называет этот процесс «систематичным сомнением, делающимся методично и тщательно, сомнением над всем, чем можно, ради добывания несомненного».

Кайл вслед за Декартом приходит к скептическому суждению, что всё в этом мире, даже наш личный жизненный опыт, может быть частью сновидения. Или, во всём, что мы знаем, есть демон-искуситель, имеющий божественную власть, и управляющим нашим разумом, чтобы внушить реальность ощущаемого мира и нас самих. Декарт же вслед за Кайлом приходит к выводу, что мир вполне может оказаться вымыслом и несуществующим сном. В этом случае — скептицизм просто всепоглощающ. Декарт чувствует, что тонет в водовороте сомнений и недоверия. Он чувствует, что больше не может функционировать в мире, всякую определённость в котором он утратил. В случае с Кайлом же дело обстоит не лучше: «Я не могу ничего поделать с этим, Стэн. После всего, что я прочитал, мне кажется, что я не существую! Иногда мне кажется, что время вокруг меня замедляется, и я растворяюсь в небытии».

Но, однако же, Декарт в конечном счёте избавляет себя от омута сомнений, придя к пониманию того, что есть одна вещь, в которой нельзя сомневаться: мы существуем, когда мы мыслим. Даже если есть демон-искуситель или Матрица, заставляющая меня верить в несуществующий мир, я не могу подвергать сомнению, что я существую, если я верю, думаю, мыслю. Чтобы усомниться в своей реальности, я должен мыслить, так как сомнения — вещь осмысленная. А раз я могу мыслить, я должен существовать, поскольку чтобы размышлять, нужно существовать. В итоге, мы получаем декартовское: «Мыслю, следовательно существую». И наше существование по Декарту является тем, что мы знаем несомненно и точно. Кайл заключает то же, что и Декарт: «Знаете, я кое-чему научился сегодня. Видите ли, в основе всех наших рассуждений лежат понятия разума. Когда мы думаем, внешние образы мы воспринимаем, как актёров, которые приходят и уходят со сцены. Но эта сцена, наше сознание, всегда с нами». Теперь, когда он подтвердил себе, что существует, если мыслит, Кайл может с полной уверенностью начинать жить правильно.

Подобно Сократу, Кайл стремиться начать жить правильно, придя к этому через познание «добродетелей», определяющих правильность поступков. И хотя он не касается идеи о том, что жизнь начинается с её создания (в том числе Божьего), Кайл путём непредубеждённого исследования мира приходит к вопросу о существовании Бога и к вопросу, что повлекла бы за собой потеря Бога. Кроме того, любознательная натура Кайла заставляет его размышлять над истинностью своих знаний, полученной им после того, как он тщательно изучил всё то, в чём сомневался. Вывод: Кайл — настоящий философ!

Часть III

Республика Южный Парк

9. Невидимые гномы и невидимая рука. Южный парк и либертарианская философия

Пол А. Кантор (Paul A. Cantor)

Критики Южного Парка — коих легион — горько жалуются на его всегдашние непристойности и сортирный юмор. И у них есть на то законные основания. Но если бы кто-либо захотел интеллектуально защитить вульгарность шоу, то ему можно было бы обратиться к Платону (427–347 до н. э.), чтобы найти связь между философией и непристойностью. В конце одного Симпозиума молодой Афинский дворянин по имени Альцибьядес предложил поразительный образ силы Сократа. Он сравнил речи философа со статуей сатира Силенуса, который внешне уродлив, но, когда открыт душой, демонстрирует прекрасное внутреннее содержание: «Если Вы слушаете лекции Сократа, Вы чувствуете сначала, что они весьма смешны; внешне они одеты абсурдными словами и фразами. В его речи встречаются жопы и другие слова из лексикона кузнецов, сапожников и дубильщиков, так что любой неопытный и безрассудный человек мог бы посмеяться или презреть их. Но когда Вы постигнете их — обнаружите, что это — единственные речи, у которых есть смысл».

Эти слова одинаково хорошо характеризуется контраст между вульгарной поверхностью и философской глубиной диалога. На Симпозиумах поднимались самые высокие и глубокие философские обсуждения, из когда-либо записанных. Однажды, в середине диалога, комический поэт Аристофан столкнулся с тяжелым случаем икоты, который помешал ему говорить, в свою очередь. Ведь, как правило, к концу диалога все философы, кроме