Ночь, которая решила все - Карен Смит

Лукас молчал.

— Мы хотим, — продолжал Уатт, — чтобы ты сделал из него приют для детей, которым негде жить, а может, если у вас возникнет такое желание, ранчо станет и вашим домом.

— Я не могу принять этот щедрый дар, Уатт.

— Не отвечай сразу «нет». Подумай.

Почему Лукас отказал Уатту? — размышляла Оливия. Потому, что не хочет ответственности? Или потому, что не хочет привязываться ни к одному месту, даже к этому? Но он любит этот дом! Или ему просто нравится приезжать сюда, когда вздумается? На его условиях.

Но если так, если он не хочет быть ничем связанным, как она может на него рассчитывать?

Она сделала шаг назад, снег под ее ботинками захрустел, и Лукас, подойдя к воротам, заметил ее. Он отодвинул задвижку.

— Мне было любопытно, что происходит с Песней Ночи.

Его голубые глаза испытующе смотрели на нее.

— Она ведет себя беспокойно и подпускает только Уатта. Но мы можем посмотреть, только тихо. — И Лукас пропустил Оливию в конюшню.

В дальнем углу Песня Ночи беспокойно металась из стороны в сторону. Уатт и Лукас удалили перегородку, и у кобылы было двойное стойло. Лукас уложил тюки прессованного сена так, чтобы Оливия могла сесть и наблюдать за ней на расстоянии. Наклонившись к Оливииы, он прошептал, что они с Уаттом будут в помещении для фуража.

Время шло. Песня Ночи становилась все беспокойнее, часто взбрыкивала. Оливия не отрывала глаз от лошади, обхватив себя руками, хотя одежда ее отсырела.

Вскоре вернулся Лукас.

— Замерзла? — Он говорил приглушенным голосом.

— Немного.

— Хочешь вернуться в дом? Она покачала головой.

— Надо согреть тебя немного, а то простынешь еще до того, как все закончится.

Не поняв, что он имеет в виду, она пошла за ним в свободное стойло, где лежало свежее сено. Он вышел и через некоторое время вернулся с попонами, постелил их одну на другую и так же тихо сказал:

— Можем, поспать немного, согреваясь теплом наших тел. — В выражении лица Лукаса было что-то, что заставило ее подчиниться. Они не оставались наедине с того момента, как он вчера покинул ее комнату.

Оливия примостилась рядом с ним, он обнял ее за плечи и крепко прижал к себе. Теперь ей уже не нужно было одеяла, тем не менее он накрыл их попоной.

— Прости меня за то, что я сказал тебе вчера.

Кажется, извинения даются ему с трудом.

— Ты понимаешь, за что просишь прощения? — спросила она мягко.

Возникла небольшая пауза.

— Да. Я не привык к тому, что мне задают вопросы о моей личной жизни.

— Мим и Уатт тоже не задают тебе таких вопросов?

— Они ждут, и в конце концов я сам все рассказываю.

— Я тоже должна ждать?

Он вздохнул, и она поняла, что загнала его в угол. Но они должны расставить все точки над «i» сейчас.

— Ты не хотел даже рассказывать мне о ранчо, а все эти выходные словно бы ждал, что я сбегу отсюда, поджав хвост. И я хочу знать, почему.

Он смотрел прямо перед собой, сжав челюсти, и, чтобы прорваться сквозь невидимые преграды, она нежно взяла его за руку:

— Лукас?

Мышцы у нее под рукой напряглись. Наконец он произнес:

— Мы с Селестой встречались несколько месяцев. У нее был свой бутик, и она часто работала по выходным, поэтому, когда я улетал сюда, она не возражала.

— Она знала, что ты вырос на ранчо?

— Я сказал ей это перед тем, как привезти сюда. Помолчав, он продолжил:

— Выяснилось, что Селесту интересовал лишь мой имидж — удачливый адвокат, который летает на собственном самолете, водит ее в дорогие рестораны и на престижные вечеринки. Она красива, образованна, из прекрасной семьи, но я не понимал, пока не привез ее сюда, что она — сноб… всего лишь сноб. Эта женщина не любит детей.

— Ты собирался жениться на ней? — спросила Оливия, в ее горле стоял ком.

— Мы обсуждали это. И наших будущих детей. Но здесь, на ранчо, я увидел, как она отвернулась от плачущего Русса, когда он упал и ободрал коленку. Она выходила из комнаты, если в ней оказывались дети. Она накричала на Курта из-за того, что тот положил на ее сумочку непросохший рисунок. Я понял, что она из тех женщин, которые отдают своего ребенка на воспитание няньке, а затем отсылают его в школу-пансион.

Теперь Оливии стало ясно, почему он не хотел рассказывать ей о своем прошлом, о ранчо. Но если бы он действительно любил ту женщину…

— Я не хочу, чтобы моего ребенка растила няня, прошептала она.

— Но ты мечтаешь о карьере. — Его голубые глаза напряженной испытующе смотрели на нее, он , пытался понять, кто она такая на самом деле.

Так вот почему он так отреагировал, когда она сообщила ему о предложении работать в «Баррингтоне»!

— Лукас, я толком еще не решила по поводу ребенка… и работы. Я хочу кормить ребенка грудью, обнимать его, отмывать его липкие пальчики и смазывать его на ночь детским кремом. Больше всего на свете я хочу качать нашего ребенка и петь ему колыбельные песни. Я обещаю тебе это.

В конюшне воцарилось тяжелое молчание, пока он взвешивал ее слова, лишь беспокойное метание Песни Ночи и хруст соломы под ее копытами нарушали его. Большим пальцем Лукас приподнял подбородок Оливии:

— Клянись, что ты выполнишь свои обещания.

— Клянусь, — торжественно повторила за ним Оливия.

В этот момент вошел Уатт.

Губы Лукаса коснулись губ Оливии, но поцелуй получился обидно коротким, хотя и успел всколыхнуть огонь их чувств.

— Лучше поспи немного, пока есть возможность, а то завтра предстоит долгий и трудный день.

Лукас притянул ее к себе поближе, так что она смогла положить голову ему на плечо, как на подушку.

Показалось, что прошло лишь несколько минут, когда Уатт позвал их. Рука Оливии лежала на груди у Лукаса, а его губы почти касались ее затылка. Взгляд его был внимательным и сосредоточенным.

— Ты спал? — спросила она.

— Отдыхал, — ответил он с улыбкой, которая заставила ее сердце растаять. — Пойду посмотрю, нужна ли Уатту помощь, а ты зови мальчиков. Все может произойти очень быстро.

Мим и Оливия быстренько одели Курта, Русса и Джерри потеплее. Они на ночь оставались в одежде, чтобы быть наготове. К удивлению Оливии, Тревор тоже остался в одежде и пошел вместе со всеми. Проходя мимо нее на кухне, он сказал:

— Слишком много шума, спать невозможно. Мальчики побежали вперед. В загоне Лукас объяснил им:

— Здесь не цирк, ребята. Вы будете тихо стоять в сторонке, иначе вам придется вернуться домой. Понятно?

Они закивали.

Лукас завел их в конюшню, и они выстроились в линейку напротив стойла Песни Ночи. Лукас опустился на колени рядом с ней, напротив Уатта.

— Ноги! Я вижу ноги! — внезапно закричал Курт и быстро зажал себе рот рукой.