Куда он денется с подводной лодки - Наталья Труш

Осознав все это, Алла Константиновна запустила в Баринова вторым финским сапогом – первый уже полгода валялся за диваном.

Без вины виноватый Илья Александрович Баринов, проклиная в душе всех – ведь чувствовал, что тут какая-то ерунда кроется, – сказал жене:

– Я все сделаю, чтобы сын поправился. Что от меня нужно?

– Деньги, – ответила Алла.

Он молотил как проклятый, чтобы хватало на хорошего врача, на массажиста, на курортное лечение, на ортопедов и травников. Материальное благополучие или огромное желание и Ильи, и Аллы сделали свое дело – сказать трудно, но Алеша встал на ноги. Этого было мало. Он стал «особым» ребенком. Ни в ясли, ни в садик его было не отдать. Даже дома за ним нужен был глаз да глаз. Однажды старшенький Андрюшка толкнул малыша. Алеша тяжело шлепнулся на попу, заплакал и после этого стал подволакивать левую ножку.

Алла измучилась с больным ребенком и похудела. Из-за дивана были извлечены белые сапожки. Они налезли на ноги, но радости не принесли – из моды вышли. Впрочем, это не очень огорчило ее. Денег в семье хватало и на сапожки модные, и на прочие вещи. Просто сапоги эти, а вернее, использование их не по назначению окончательно убило все хорошее, что еще оставалось между Аллой и Ильей. Для нее они были хрустальной мечтой, которая попала в руки да рассыпалась на тысячи осколков. Для него и вовсе оказалось невыносимым оскорблением дважды получить по морде собственным подарком...

Глава 3

О том, что такое «раздвоение личности», Баринов толком не знал, но то сухопутное состояние, на которое пришлось ему променять свою морскую судьбу, а вернее, границу между двумя такими разными жизнями, он называл именно так – раздвоение личности. Одна его половина навсегда срослась с Севером, как будто часть души моряка влилась в воду холодного моря в бухте Большой Лог, вторая обитала в призрачном городе, который порой утомлял суетой, но без которого невозможно было жить. На Севере он скучал по Ленинграду, в Ленинграде томился ожиданием конца отпуска. Это было в той жизни, до раздвоения.

А в этой...

В этой у него от моря остались только воспоминания да глухая тоска. Ему казалось, что раньше все крутилось вокруг моря и подлодки. Да так оно и было. Даже семья и личная жизнь только в свободное от работы время. Иногда, когда особенно обидно было оттого, что дом не греет, ему казалось, что дороже, чем его подводная лодка с экипажем, у него никого нет.

Потом он мысленно стыдил себя: сыновья же есть, кровь родная. Им он старался отдавать себя всего. Но много ли он был на берегу? А маленькие дети быстро забывали его, и, приходя из похода, он встречал дома двух испуганных зверьков, которые смотрели на отца как на чужого.

Не у него одного так было. Все мужики переживали подобное. Но там, где жены в отсутствие мужей постоянно детям напоминали о папе, было проще. А у него Алла Константиновна, казалось, даже рада была, что его нет дома. Похоже, и не вспоминала. Поэтому возвращения были болезненными. Слава богу, дети через несколько часов оживали, лезли к нему на руки, и Баринов оттаивал.

Только Алла была как холодная стена. Ее даже подарки не трогали. Они, конечно, помирились после той безобразной сцены с сапогами, но только чтобы можно было как-то находиться под общей крышей.

Баринов уже много раз думал о разводе. Но как? Развестись можно с женой, а с детьми не разводятся. И что будет? Как существовать дальше? На эту тему они с Аллой поговорили как-то совершенно откровенно. Удивительно, но она не стремилась к разводу. Только потом Илья понял: ей удобно было быть замужем.

После того разговора оба сделали вывод: живем дальше вместе. И жили. Она готовила обеды, которые он искренне нахваливал. Он валялся на ковре с мальчишками, читал им книжки, и она улыбалась, глядя на эту семейную идиллию. Они обсуждали, что купить на зиму Андрюшке – шубку или куртку на меху, и когда лучше с Алешкой поехать в Питер к знаменитому травнику.

Посмотришь со стороны – дружная семья, в которой все замечательно. Но все это было днем. А по ночам им приходилось спать вместе. И это был настоящий кошмар. Сначала он думал, что общее одеяло примирит. Пусть без любви, но желание секса сблизит их.

Как бы не так! Алла не только не проявляла интереса к Баринову, но и всячески избегала близости. Дом и вынужденные ночевки в нем стали для него настоящей пыткой. Ну не мог он лезть к женщине, понимая, что она вообще ничего не хочет. Через какое-то время он тоже охладел к ней. Она была замечательной матерью, отличной хозяйкой в доме и никакой женщиной.

Внешне все было как всегда. Они гуляли вчетвером, ходили вместе в гости. А когда оставались вдвоем, им не о чем было говорить. И раздражение, которое возникало ночью, днем все чаще и чаще выливалось в скандал. Скандалы возникали на пустом месте. Слово за слово – и в крик. Да так, что дети начинали рыдать.

Бариновы взрывались по любому пустяку. И чтобы избежать этих ненужных ссор, Илья все чаще стал заруливать вместо дома в «Золотую вошь», а командировкам в Мурманск радовался, как ребенок игрушке.

Со временем страсти утихли, и они жили просто по инерции. Баринов уже даже не скрывал от мужиков, что у него в семье такая ерунда. Он привык. И, глядя на Аллу Константиновну, думал о том, как он вообще мог на ней жениться. Он ругал себя последними словами, назначал даты ухода из семьи и... оставался. Дети были для него тем тормозом, который срабатывал очень хорошо.

Утро нового дня на «фазенде» у Баринова началось просто замечательно. Он проснулся в отличном настроении и увидел крошечную радугу на оконном стекле. Оно запотело за ночь, а выглянувшее солнце заиграло в холодных каплях всеми цветами.

Баринов сладко потянулся, ощутил нежнейшее домашнее тепло под старым одеялом. Снизу бока грела перина, которая тоже досталась ему вместе с домом. Ему все вместе с этим домом досталось. И за сущие гроши. Скажи кто раньше, что он сможет счастье купить по сходной цене, – засмеял бы. Да и под счастьем другое понималось. А сегодня – вот оно, счастье! И именно по сходной цене.

Печка теплая, не остывающая к утру, кружка синяя, огород с картошкой да одеяло с периной – все твое. И свобода в придачу.

Баринов выпростал из-под одеяла голые пятки, «пощупал» ими воздух. Тепло!

Вылез из-под одеяла. Было раннее утро, но ему не хотелось валяться. Да еще и выспался в этой загородной тишине, как сурок.

Печь была хоть и не горячей, но теплой. И чайник за заслонкой не остыл. Не с пылу с жару, но чай можно пить. Он, чай этот дачный, был особенным. На городской не похож – духовитый. И под любым градусом хорош. Или Баринов все это себе придумал?! Как в старом кино профессор Плейшнер, опьяненный воздухом свободы? Может быть, и так. Слишком тяжел и грустен был последний год у бывшего подводника Ильи Александровича Баринова...