Проект "Веспасий" (СИ) - Матвиенко Анатолий Евгеньевич

— Получил, — кивнул Генрих. — Вот только примет ли оно тебя обратно. И нас — тоже. Чем старше становлюсь, тем больше во всём сомневаюсь.

— Сколько же вам лет?

— Шестьдесят три. Генриху шестьдесят один.

— Ого… А здесь мы как ровесники, — Кирилл глянул с прищуром. — И как, думаете, почувствуете себя, из двадцатитрёхлетнего в миг обернувшись шестидесятитрёхлетним?

— А ты лучше Генриха спроси. У него ноги нет и болт не стоит. Здесь оторвался с голодухи как пацан, первый раз попавший в публичный дом.

— Я и там пока молодой. А ещё у меня жена и сын. У вас?

— Жёны есть у обоих, дети все взрослые, давно разъехавшиеся. Не теряю надежды их увидеть. А ты — скучаешь?

— Да. И нет. Жена у меня… сложная. Ребёнок неугомонный. Вроде не младенец, но днём отдыхает, ночами орёт. Представь, я возвращаюсь из недельного похода, весь на нервах, вот бы отдохнуть. А для неё я утром ушёл, к полседьмому вернулся, теперь твоя очередь малого развлекать, мама прикорнёт… Ясное дело, из-за секретности не рассказывал ей, чем занимаюсь. И что рискую, уходя в прошлое. Но её, наверно, это даже не заинтересовало бы.

— Я видел её, — заметил Глеб. — Приходила к «Веспасию», беспокоилась. Мы же в прошлое нырнули недели на четыре позже тебя. Ты на аппарате сердце-лёгкие, в коме.

— И что ей сказали?

— Что ты в длительной командировке, срок окончания неизвестен… Сказали или скажут? Из-за этих временных парадоксов сам не знаю, как правильно. Ведь твоя благоверная ещё не родилась.

— Мы все трое тоже не родились, — добавил Генрих. — Но все трое хотим жрать и скоро начнём. Чем не парадокс? Эйнштейн появится — вот удивится!

Он разложил кашу с кусочками свинины по деревянным мискам. Ели тоже деревянными ложками, здесь привыкли.

— Картошечки бы… — мечтательно произнёс Кирилл. — Не, капитан, ты не обижайся. У тебя классно выходит. Лучше, чем у Моисея. Но я же — белорус. Без картошки скучаю. В коронных землях Польши она уже известна как земляное яблоко. В Литву и в Московию ещё не завезли. В России при Петре появится.

Если машина времени тебя вновь не примет, подумал Глеб, у тебя все шансы дожить к старости до бурных петровских десятилетий. Притом, что больше не наделаешь дуростей вроде кражи креста. Вслух, конечно, не сказал.

Дальше если молча. Когда, закончив, вымыли посуду в речке, Глеб забрался на сосну, откуда просматривалась дорога. При виде конного отряда разумнее было бы прятаться. Но там виднелись лишь одинокие путники крестьянского обличья.

— Парни, надо менять экстерьер, — сообщил он, спустившись. — Два монаха и мирянин, мы зело приметные.

— Предлагаю, коллеги, вам тоже пересесть в седло. Лошадей поменяем на верховых. Гарантирую — за несколько дней привыкните. Надо саблю добыть, сойду за польского шляхтича, младшего сына в семье, вы — мои слуги. Ездили на восток по семейным делам, возвращаемся в коронные земли.

— Точно сможешь? — недоверчиво спросил Глеб.

— Гарантирую. Я же исторический реконструктор, фехтовать умею, а здесь наобщался с местными — по пути в Полоцк и у Моисея, когда режим скрытности отменили.

— Джигитом стать согласен, — нехотя согласился Генрих. — Но при условии. Ты не слишком усердствуй на людях, командуя нами как холопами. А то не посмотрю, что у тебя сабля. Там, в монастырском дворе, у всех четверых сабли были… Знал бы, что понадобится, прихватил бы одну.

— Обещаю! — засмеялся Кирилл. — Где сменим ваших лошадей?

— У Софьи в Межице. Там богатая усадьба, свободные верховые наверняка найдутся. А уж как Генрих рад будет туда заехать…

— Если только она не вырвет мне остатки волос за то, что поматросил и сбежал, не попрощавшись.

— Кстати, про волосы, — заметил лейтенант. — Вас обоих придётся обрить наголо, чтоб лысины на макушке спрятать, — он не сдержался и хихикнул: — «Святые отцы», надо же…

Генрих отвесил ему тумака, и троица принялась за лошадей — выдвигаться дальше в дорогу.

До поворота на Межицу их всё же догнал вооружённый верховой отряд о десяти пиках. Вовремя заметив, укрылись за деревьями. Отправили ли погоню власти Полоцка, а может это какой-то шляхтич с бодигардами скакал по своим делам, было не понять. Без нужды не рисковали и не испытывали терпение Мироздания.

Глава 8

Софья Понятовская сочла ниже своего достоинства выказывать какие-то бурные чувства: радость по поводу появления любовника или гнев на него, что сбежал, не прощаясь. Вышла к гостям, когда холоп сообщил о прибытии мужчин, пригласила внутрь.

Кроме большого зала для приёмов в Межице имелась малая столовая, изобильно украшенная охотничьими трофеями, добытыми кум-то из предков панны.

Шляхтянка велела накрыть на стол, сама села во главе его — в торце, только тогда спросила:

— Чего пожаловали, братья?

Тон по-прежнему был холодноватый.

— Случилась с нами неприятность, пани София, — не стал скрывать Глеб. — В Полоцке нас приняли за московских лазутчиков, как и пана Кирилла. Переписали духовные свитки и древнюю хронику, но не закончили. Пришлось спешно уезжать.

Женщина слушала с рассеянным взглядом. Явно витала мыслями далеко. После трапезы Генрих показала глазами спутникам: валите подальше. Он остался с шляхтянкой наедине.

Глеб с Кириллом вышли на крыльцо — подышать весенним воздухом после сытного застолья.

— Между ними что-то было? — догадался лейтенант.

— Ещё как. После ночи любви парень едва с облучка не падал.

— Вот как. Я тоже убедился, что высоконравственные дамы совсем не столь неприступны. Желают лишь не вызывать пересудов. У них репутация — синоним чести. Если блуд не получил огласки, значит, честь не уронила.

О собственных альковных победах бравый воин не распространялся. Но очевидно было: после сложных отношений с супругой, отягощённых атмосферой вечного конфликта из-за строптивости сына, позволил себе отдушину. Тем не менее, по семье скучал и весьма надеялся всё же попасть домой. Если Мироздание смилостивится.

Вернулись в усадебный дом. Ни в общем зале приёмов, ни в малой столовой пара не обнаружилась. Прислуга убирала посуду, и спрашивать у холопки — не уединился ли монах с вашей господаркой в опочивальне, было не комильфо.

Генрих объявился только часа через два, и по его взъерошенному виду было очевидно: провёл их не впустую.

— Пришлось дать честное благородное слово, что вернусь, если не погибну.

А так как его гибель при спуске в яму у Островца представлялась весьма вероятной, враньём не согрешил.

— Затаила обиду, что уехали, не попрощавшись?

— А то как же! — любовничек опустился на лавку, ноги, похоже, не держали. — А как у неё задержка пошла…

— То есть ты оставишь потомство в XVII веке? — изумился Кирилл.

— Формально не я, а пан Понятовский. София же встречалась с ним в Минске в дни суда? Встречалась. Мужняя жена. Тот никакими клятвами не докажет, что не использовал момент. Так сказать, на посошок.

Все трое ухмыльнулись. Хитросделанный шляхтич, хоть и не виделись с ним лично, никакой симпатии не вызывал из-за подлых наветов в адрес супруги. Так ему и надо. У него теперь будет отпрыск, хорошо — если мужского пола, наследующий «привелеи» и имущество.

— А тебя она в каком качестве желает иметь? — спросил Глеб.

— Управляющим поместьем. Да, я ничего не смыслю в этом, но фактически рулить будет она, я — только раздувать щёки и согревать ей постель по ночам, аппетиты кроватные у неё о-го-го.

— Симпатичная дамочка. Эффектная блонда, — оценил Кирилл. — Заманчивое предложение.

— Ежу понятно, но… — Генрих сменил дурашливый тон на серьёзный. — Но это не моё время, не моя жизнь. Не моя страна. Я снова на службе. И вернусь в «Веспасий». Если всё будет хорошо.

Он сплюнул через плечо, понимая, насколько шаткая надежда на безопасность механизма переноса.

К удовольствию одноногого Дон-Жуана, в Межице задержались. Сменяв двух кобыл, тягавших повозку, на приученных к седлу, пусть самых смирных, россияне учились на них ездить, ощутив все прелести ощущений неопытных всадников — натёртости, отбитости, сведённые судорогой мышцы. Лишь через несколько дней пытка превратилась если не в удовольствие, то в нечто вполне приемлемое.