Алкаш в газете - Михаил Серегин

– Какого черта вы приперлись сюда? Чего вам надо?

– Хотя, может быть, вы мне и не поверите, у меня есть некоторые основания считать вас невиновным в этом деле. По крайней мере, в убийстве Бомберга. И исходя из этого, я являюсь одним из немногих людей, кому вы можете довериться, рассказав правду об этом деле. Вы собирались убить Бомберга?

– Нет, черт возьми!.. И вообще, прекратите задавать дурацкие вопросы!

– Однако вы угрожали ему крайними мерами...

Кострюков промолчал и, схватив трубку телефона, стал набирать номер.

– Алле! Это Кострюков говорит. Я могу говорить с Иваном Валентиновичем?... Занят? Скажите, что это очень срочно. Девушка, я вам говорю, что это Кострюков. Он наверняка уделит мне...

Видимо, трубку бросили. Кострюков снова стал набирать номер.

– Девушка, я прошу вас, сообщите, что звонит Кострюков. Просто сообщите... Уехал?...

Кострюков недоуменно взглянул на трубку и положил ее на аппарат. – Уехал...

Взгляд его был совершенно растерянным, он провел пальцами по вспотевшему лбу и рассеянно посмотрел на меня.

– Вы звонили Шелестюку? – спросил я.

– Да.

– Какое отношение имеет ко всему этому делу Шелестюк?

– Шелестюк? – рассеянно переспросил меня Кострюков. – Помогал мне в этой борьбе...

– То есть на основании его поддержки вы усилили борьбу за влияние газеты, наехав на интересы Бомберга? Ответьте, черт возьми! Шелестюк обещал вам помощь в устранении Бомберга из газеты?

– Да. Он все время был на моей стороне, – глухо проговорил Кострюков. – До сегодняшнего момента.

И он снова удивленно посмотрел на телефон.

Аппарат неожиданно зазвонил. Кострюков мгновенно схватил трубку и нервно произнес:

– Да. Кострюков слушает. Ира? Какая Ира?... Ах, Ира! Кто? Когда?...

Он молча положил трубку.

– Вы оказались правы, – сказал он. – Они уже пришли. Какой-то Захимович и двое милиционеров.

– Это следователь, – сказал я. – Где они сейчас?

– Ира отослала их в секретариат.

Кострюков вскочил, надел пиджак и бросился к выходу. Я схватил его за руку и что есть силы отшвырнул от двери. Он с размаха неловким движением уселся на свой стол.

– Вы что, с ума сошли? Так у вас есть хоть какие-то шансы. Сбежав сейчас, вы автоматически признаете себя виновным. Вас все равно найдут и прикончат, подстроив самоубийство.

– А так меня прикончат под видом самоубийцы в камере!

– Подождите отчаиваться!

Дверь открылась, и в комнату вошли двое милиционеров, а вслед за ними показался мой сегодняшний знакомый, следователь Захимович. Он окинул комнату безразличным взглядом и спросил, уставившись на коммерческого директора:

– Вы Кострюков?

– Да, – неуверенно ответил сидящий на столе Кострюков.

– Я следователь городского отдела внутренних дел Захимович. У меня есть санкция на ваше задержание. Пройдемте с нами.

Двое милиционеров подошли к Кострюкову и, взяв его за руки, помогли слезть со стола. К моему удивлению, Захимович не стал упрекать меня в том, что я нарушил его просьбу, ограничившись лишь печальным взглядом в мою сторону.

Я вышел из кабинета Кострюкова и перешел в комнату, где сидели Седой и Капитонова.

– Ну что, взяли его? – спросил Борисов.

– Взяли, – ответил я.

ГЛАВА 10

Следующие несколько дней были ничем не примечательны. В день ареста Кострюкова вечером я имел беседу с Гармошкиным. Тот как-то вяло и бесстрастно похвалил меня за проделанную работу и попросил подождать с оплатой несколько дней, за которые он обещал собрать необходимую сумму. Он даже попросил меня остаться в газете в качестве колумниста, и я сразу же согласился.

Причины столь вялого настроения Гармошкина, как мне показалось, раскрыл телефонный звонок. Он поднял трубку и сказал:

– Да. Да, Иван Валентинович. Хорошо. Но я... Нет. Хорошо, Иван Валентинович, я все сделаю, как вы сказали. Хотя я не считаю... Ну, хорошо, мы договорились. Завтра я перезвоню.

Главный редактор положил трубку и несколько секунд почти с ненавистью смотрел на аппарат. Потом тяжело вздохнул и перевел взгляд на меня:

– Через неделю я с вами рассчитаюсь.

Дынин несколько раз сообщал мне, как идут дела на допросах Кострюкова. Тот категорически отрицал всякую причастность к убийству Бомберга, не скрывая, что неприязнь у него к убитому существовала и порой принимала формы острых разговоров.

Однако следствию все же удалось добиться кое-каких подвижек. Под давлением улик и обстоятельств Кострюков сознался, что он участвовал в незаконных финансовых операциях, связанных с оплатой рекламных полос и печатанием заказных статей. Все эти три дня мое настроение было хуже некуда. Я, хотя и сохранял внешнее спокойствие, не находил себе места. Впервые за мою вполне удачную карьеру частного детектива я был на грани провала. Я знал, что истинным виновником убийства Бомберга являлся не Кострюков, однако не имел ни малейшей зацепки для доказательства этого.

На второй день после ареста Кострюкова я через Дынина всячески пытался устроить встречу с арестованным. Однако, в отличие от прошлых дел, Дынин не смог мне помочь. Никакие его связи не помогали. Похоже, дело находилось под серьезным контролем сверху, что, в общем, неожиданностью для меня не стало.

Однако я не терял надежды. Вот и сегодня я отправился к Дынину в городское управление внутренних дел с целью узнать последние результаты моих просьб о свидании с Кострюковым и в случае неудачи еще раз стимулировать активность Дынина в этом направлении.

Капитан милиции сидел в своем кабинете и читал сводки о происшествиях за последние дни.

– Ну? – без всяких преамбул с порога спросил я.

– Вовка!.. Ну, я же сказал... Ничем не могу помочь. Не получается. Дело на крючке у верхов, – Дынин метнул взгляд в потолок. – Тут такие бугры контролируют, что не подступишься. А этот Зах...евич еще той сукой оказался. Перестр-раховщик! Я к нему три раза ходил. А он мне все талдычит своим гнусавым голосом: «Не могу нарушить инструкцию!» Да и, честно говоря, не до этого. Чего ты никак не успокоишься?... Тут в городе, понимаешь, черт-те что творится! За вчерашние сутки две перестрелки и взрыв.

– Кого на сей раз взорвали? – спросил я. – Надеюсь, без журналистов обошлось?

– Нет, какой-то хер с горы, – ответил Дынин. – Сам себя подорвал. Проявил непредусмотрительность. Нес кому-то бомбу, а пульт управления положил в дождевик, и сам же на него сел. Бомба-то и сработала.

– Насмерть?

– Нет. Ноги оторвало, желудок перепахало.

– Если выживет, будет осмотрительным, – цинично заметил я.

Неожиданно я вспомнил про одного своего недавнего предусмотрительного знакомого, иметь с которым дело мне не хотелось ни при каких обстоятельствах.

– А кто это?

– Кто? – удивленно посмотрел на меня Дынин.

– Ну, этот бомбист, который подорвался.

– Некто Ливанов, – заглянул Дынин в бумаги, – Валерий Константинович. Сорок лет от роду. Не женат, детей не имеет, бывший военнослужащий. Десять лет как уволился из армии. Тут вот даже фотографии есть с места событий. Хочешь посмотреть? У вас, у медиков, нервы крепкие. Беременным лучше не смотреть.

Дынин бросил передо мной на стол пачку фотографий. На первый взгляд они действительно были ужасающими. На расстеленном брезенте лежал мужчина с оторванными ногами с сильнейшим ранением в правой части живота. Однако, едва взглянув на лицо мужчины, я испытал нечто вроде шока. Я узнал этого человека почти сразу.

Видимо, я слишком долго рассматривал фотографии, так как Дынин меня окликнул:

– Вовка, тебе что, плохо, что ли? А то я смотрю, ты зенками-то впился в фотографию.

– Дынин, это он, – сказал я.

– Кто?

– Маляр.

– Какой маляр?

– Ну, маляр из машиностроительного общежития.

– Нет, написано, что экспедитор из торговой фирмы, – заглянул в бумаги Дынин. – Надо же, какой многостаночник – и экспедитор, и маляр, и бомбист...

– Дынин, это тот самый киллер, с которым я беседовал в общежитии, – прервал я его.

Наконец до Дынина дошло, и он уставился на меня немигающими голубыми глазами.

– Да ты что! – наконец прорвало его.

– Дынин, кто ведет это дело?

– Никто еще, сегодня только сводки поступили.

– Дмитрий, возьми это дело себе.

– Зачем? Это же висяк, он наверняка помрет в больнице, и ничего ты от него не узнаешь.

Мое нервное возбуждение уже дошло до точки кипения. Я перегнулся через стол и схватил Дынина за лацканы мундира.

– Дмитрий, возьми это дело себе, мать твою! И немедленно, дорога каждая секунда.

Ошалевший Дынин с выпученными глазами стал шарить по столу в поисках телефонной трубки. Найдя ее, он поднес ее к уху и сказал:

– Три пятнадцать набери.

Я отпустил пиджак Дынина и крутнул три раза диск телефона. Дынин, не спуская с меня своего испуганного взгляда, сказал:

– Василий Михайлович, тут у нас вчера один мужик на бомбе подорвался. Дай это дело мне. У меня небольшое окно образовалось, а это, я так понимаю, дело не сложное. Чего ты говоришь?... Дело Семенова? Работаю, работаю... Послезавтра доложу о результатах.