Джон Леннон, Битлз и... я - Пит Бест

Нам была предоставлена возможность показать, на что мы способны, и Берт Кемпферт согласился даже послушать в нашем исполнении несколько композиций Леннона и МакКартни; надо сказать, они не заставили его прыгать от восторга. По его мнению, мир еще не был готов принять ни самих БИТЛЗ, ни их композиции. Вместо этого он решил записать «Ain't She Sweet» в исполнении Джона и харрисоновскую пресловутую «Сry For A Shadow».

Берт не желал ничем рисковать, выпуская «My Bonnie — The Saints». Эти вещи были аранжированы лично Тони Шериданом. На обложке пластинки мы значились как «Бит Бразерс», так как Берту показалось, что слово «BEATLES» будет как-нибудь неправильно истолковано немцами. Во всяком случае, факт, что иные шутники и так называли нас «Peedles», очевидно, в связи с нашей небывалой активностью, поскольку жаргонное словечко «peedle» означает мужские половые органы.

«My Bonnie» и «The Saints» пользовались в Германии относительным успехом, в то время как две наши записи без Тони пылились где-то в архивах «Полидора». Они оставались там до тех пор, пока БИТЛЗ не сломали последние преграды на пути к мировому признанию.

Даже если бы Тони Шеридан продал миллион экземпляров своего диска, нам это ничуть не помогло бы разбогатеть, ведь нас во время записи использовали лишь как студийных музыкантов, за что мы и получили заранее оговоренную сумму: по 20 фунтов каждому; ни о каких авторских правах в контракте не было и речи. Мы потратили все деньги на выпивку в тот же вечер. Но зато это была та самая «My Bonnie», которая меньше чем через год привела к нам Брайана Эпстайна. Ему пришлось повидаться также и с Бертом Кемпфертом, потому что мы подписали с ним контракт на год. (У нас был еще один сеанс записи вместе с Тони, во время которого мы записали «Sweet Georgia Brown» и «Skinny Minny».) Но, какова бы ни была продолжительность контракта, — я, признаться, точно не помню, — Кемпферт аннулировал его в пользу Эпстайна.

Несколько лет спустя его спрашивали, не жалеет ли он об этом, но он отвечал, что совсем нет, и продолжал:

— Люди говорят мне: «Вы, должно быть, очень огорчены, ведь вы могли стать миллионером», на что я всегда отвечаю с улыбкой: «Да что бы я стал делать со вторым миллионом?» Нет, серьезно, я вполне преуспел в жизни и со своими собственными дисками. Я счастлив.

(Берт Кемпферт скоропостижно скончался во время летнего отдыха на Майорке после своего турне по Великобритании в 1980 году. Ему было пятьдесят семь лет.)

Наш второй визит в Гамбург был весьма приятным, не считая нескольких незначительных проблем. Больше того, у нас в карманах появились деньги. Конечно, о крупных суммах не было и речи, но мы хотя бы смогли купить себе обновку, даже кожаные штаны и куртки из коричневой замши.

Для нас настало время, когда нужно было садиться на поезд и отправляться в Ливерпуль; это был тяжелый момент прощания с Гамбургом, так не похожий на наше торопливое бегство прошлой зимой. Никогда еще БИТЛЗ не проявляли в чувствах такого единодушия: мы все обливались горючими слезами.

Мы запаслись пивом на дорогу, прежде чем подняться в дортуар и начать собирать вещи. Хорст Фашер, здоровый детина, сбежавший от Кошмайдера, с вытянутой физиономией смотрел, как мы укладываем чемоданы. Мы вспомнили вместе старые добрые времена. Хорст принялся плакать. Мы старались скрыть слезы, но нам это не удалось — вскоре мы уже рыдали навзрыд, и дортуар, в котором частенько раздавались взрывы дикого хохота, теперь огласился всхлипыванием и сморканьем.

— Ну хватит, ребята, — сказал Джордж Харрисон, — кончаем это идиотство.

Внизу было еще хуже. Больше дюжины заплаканных девочек поджидали нас вместе с несколькими пригорюнившимися вышибалами. Мы были приняты в распростертые объятия ветеранами «великой войны» с канадцами, что заставило нас еще пуще расплакаться. Между вздохами и всхлипами девушки кричали:

— Пишите нам! Не забывайте! Мы вас любим! Немцы, я полагаю, не часто показывают свои чувства, и мы — не в большей степени, но в тот момент мы словно оказались в кругу семьи: рукопожатия, объятия, поцелуи; будто мы прощались с родными. Мы пытались унять слезы с помощью пива, но стало только хуже: настоящий потоп.

Все, кто пришли с нами проститься, бежали за такси, увозившем нас на вокзал, в течение десяти минут. Те, кто ждали нас на улице, махали нам рукой, пока машина не исчезла из виду. Джон, Пол, Джордж и я сам с потерянными лицами хранили молчание.

Стью и Астрид пришли попрощаться с нами на вокзал, — они купили нам в дорогу сластей и кока-колу с лимонадом. Тут хляби небесные снова разверзлись, и слезы припустили пуще прежнего. Стью оставался в Гамбурге, счастливый тем, что сможет продолжить занятия живописью и тем, что Астрид была рядом с ним, готовая его поддержать. Прошло много времени, прежде чем БИТЛЗ появились на афишах вновь открытого на Гроссе Фрайхайт шикарного клуба «Звезда» («Star Club»), и когда мы вновь ступили на германскую землю, снова полились слезы, но уже совсем по другой причине.

9. Артисты из «Каверны»

В июле 1961 года по возвращении на сцену и в адскую жару «Каверны» нам пришлось потеть еще больше в наших кожаных штанах. «Ливерпульская перхоть» скапливалась в гигантские капли на потолке, а фаны, которых становилось все больше и больше, падали в обморок лапками кверху, как мухи, в удушливой летней атмосфере. Поскольку мы стали звездами звукозаписи (нам нравилось считать себя таковыми), и поскольку я временно принял на себя функции менеджера, я делал то, к чему обязывало меня наше высокое звание: повышал плату за выступления. Когда мы оставили «Каверну», то получали 5–6 фунтов. Такие суммы ушли для нас в прошлое, и теперь мы имели право рассчитывать на 20 фунтов за концерт. Конечно, промоутеры протестовали и угрожали не заключать с нами контрактов по такому повышенному тарифу, но больше не могло быть и речи о том, чтобы мы играли задаром.

Мо первая увеличила сумму. Кончились касбовские концерты по сниженным ценам. У Мо было деловое чутье, и она прекрасно поняла, что может не рассчитывать ни на какое родственное предпочтение. Она повысила плату почти на 200 % по сравнению с нашим дебютом: тогда она платила нам 5 фунтов, теперь положила 18.

«Каверна» последовала ее примеру и три концерта в неделю в послеобеденное время приносили нам 30 фунтов вдобавок к другим ангажементам: мы зарабатывали всего уже больше 100 фунтов в неделю. Но это благодаря тому, что мы играли без передышки по шесть-семь вечеров в неделю. «Деньги — на бочку!» был наш девиз. Когда недовольные устроители концертов видели привлеченное нами количество посетителей, никаких колебаний больше не возникало, и нам платили запрошенную сумму. Я принял на себя обязанность утрясения финансовых проблем, и никто из БИТЛЗ никогда не замечал за мной, чтобы я не в меру заносился или старался как-то переделать группу. Этот аспект дела вообще никогда не обсуждался, и я отдувался один.

По приезде из Гамбурга мы изменили на один вечер название нашей группы и превратились в «Битмейкерс» во время потрясающего концерта, в котором мы участвовали вместе с «Джерри энд Пейсмейкерс». Этот концерт в мэрии Литерленда нам устроил Брайан Келли. К ставшим уже традицией буффонаде и фарсу добавился причудливый обмен музыкальными инструментами и веселые соло, исполненные на расческе с папиросной бумагой. Леннон был на ф-но, и целых два барабанщика: Фредди Марсден (брат Джерри) и я сам.

С легкой руки Астрид, Джон и Пол вернулись из Гамбурга с новым приобретением в багаже: с фотоаппаратами. Они хотели попытаться в Ливерпуле воспроизвести пасмурные этюды, на которых специализировалась Астрид. Но результат, естественно, не оправдал ожиданий. В «Каверне» они выдавали себя за фотографов-любителей, преследуя скорее эротические цели.

Джон первым сделал фото такого рода. Выбрав одну из фанаток во время дневного концерта, он начала ее уговаривать попозировать ему для нескольких фотографий. Вскоре он уже потчевал нас интимными подробностями.

— Я сделал ее портрет в одних трусах, — хохотал он, — мне все никак не удавалось заставить ее снять лифчик, но в конце концов — хоп! — и готово!

Когда Пол это услышал, его тоже обуяла жажда фотоприключений. После каждого нашего выступления в «Каверне», вооружившись своими аппаратами, они оба пускались на поиски малюток, которые согласились бы сняться. Ни у того, ни у другого не было ни опыта, ни оборудования, чтобы самим печатать снимки, поэтому они доверяли их лабораториям, в которых частенько затемняли самые смачные позы и возвращали только вполне респектабельные фотографии.

Но и на тех, что избегали цензуры, были девочки, девочки и снова девочки… верхом на стуле, показывающие голую ногу или обе, или делающие ласточку, или наполовину раздетые. Одна девушка, по имени Пат, настолько увлеклась, что позировала, совсем как манекенщица, приняв все это всерьез. В отличие от Джона с Полом.