Паломничество жонглера - Владимир Константинович Пузий

работаю не шлюшкой, а поварихой — пять! — Она по очереди загибала остальные пальчики и легонько тыкала его кулачком под ребра: — Ну и чего не жить?»

Он разглядывал ее, миниатюрную, с раскидавшимися по подушке волосами пшеничного цвета и пожимал плечами: «Неужели не боишься? Оттуда же, с севера, всякая дрянь лезет?»

«На то и господа ступениаты вкупе с чародеями, — отмахивалась она. — А говорят, скоро Сеть вообще исчезнет».

«Это как — исчезнет?»

«А так, исчезнет и всё! Рассосется!» — задиристо заявляла Танайя. Иссканр только вздыхал и качал головой. Даже он, не слишком-то искушенный в истории и… как там называется наука об устройстве мира? — словом, даже он знал, что слухам о близком «рассасывании» Сети лет триста, а то и больше. Вот как Сеть упала на Ллаургин, отъединив его от остального мира, так слухи и поползли: «скоро пропадет», «Сатьякал в беде не оставит»… А иные, убедившись, что Сеть, как была, так «рассасываться» никуда и не собирается, твердили, будто всё не зря, и Сеть защищает Ллаургин Отсеченный от остального, злого и жестокого мира. Так, мол, и задумали зверобоги в мудрости своей.

Подобным россказням Иссканр верил еще меньше, чем байкам о скором исчезновении Сети. Он, конечно, не объехал материк из конца в конец (вернее, от одного края Сети до другого), но и того, что видел, хватало вполне. Здесь зла и жестокости было предостаточно — скорее уж Иссканр поверил бы, что зверобоги «в мудрости своей» оградили остальной мир от Ллаургина!

Но так или иначе, а Сеть — вот она, хочешь убедиться в ее существовании — садись на лошадку и дуй в любом направлении: хоть на север, хоть на юг. А можно еще на лодочке — и на восток или на запад. Как доберешься, сразу поймешь, куда попал. Шнырь, один из караванных охранников, рассказывал: «Чем ближе к ней, тем мертвячней всё выглядит, и воздух, знаешь, плывет так, словно как в глазу туманится после хорошей пьянки». Шнырь, конечно, любил на молодежь впечатление произвести, но только треплом никогда не был. Да и про Сеть он нечасто рассказывал, почти никогда, если призадуматься, о ней и не упоминал, а в тот раз… так уж получилось.

Иссканр понимал его очень хорошо. Сейчас, добравшись до речных кварталов Южного Сна-Тонра, при одном лишь воспоминании о рассказах Шныря он ощущал в воздухе нечто этакое — стойкое, не поддающееся словесному выражению настроение, предчувствие то ли смерти, то ли еще чего похуже. Есть в мире вещи, о которых предпочтительнее молчать.

Он снова удивился тем чародеям, что, желая повысить уровень своего мастерства, надевали на левое запястье браслет ступениата (то бишь взыскующего следующей ступени в ихнем магичном искусстве) и отправлялись к самой Сети. Тут и в городе мурашки вдоль хребта, каково же рядом с самим краем?!..

«А ведь Танайя решит, что я из-за Сети», — подумал он вдруг с досадой. И понял, что не зря так долго просидел за записками брата Гланнаха. Не из одного только внезапного стремления узнать правду (столько терпел, мог и еще потерпеть!). А просто — боялся идти к ней — и хотел, и боялся, потому что уехать, как обычно, не смог бы. Признаваться же, что, может быть, в последний раз попал в Сна-Тонр…

Он остановился перед входом на Змеиный мост, один из самых больших в городе. Закусив губу, замер, лишь теперь по-настоящему осознав, что скоро жизнь его круто изменится. Уже изменилась. И вместо уверенности в завтрашнем дне там клубится неожиданность — «воздух плывет, словно как в глазу туманится после хорошей пьянки».

Помедлив, Иссканр вытащил за шнурок мешочек с записками брата Гланнаха. Вплотную подошел к перилам моста, всмотрелся в по-гранитному недвижную и черную реку. Взвесил на ладони мешочек: может, бросить его туда, и все дела?

Нищий, дремавший в одной из фонарных ниш моста, заметил Иссканра и подхромал, заискивающе глядя снизу вверх.

— Поделитесь, чем не жалко, до-обрый человек, — прогнусавил, дергая вверх-вниз выпирающим кадыком. — Ладный мешочек, зачем такой выбрасывать, а? Лучше мне отдайте, вам он — безделица, а мне пригодится, а? — И вдруг, напоровшись на взгляд Иссканра, взвизгнул и метнулся прочь.

А Иссканр не видел сейчас ни нищего, ни мешочка в своей руке. Всего лишь мост и реку под ним.

Выбросить бумаги покойного монаха? Отдать их нищему? Зажить, как прежде?

Не получится! Каждый раз, попадая в Сна-Тонр, переходя реку, чтобы оказаться в тесной каморке Танайи, Иссканр будет вспоминать об этом мешочке. Даже если пойдет в обход, через мост Тридцати Праведников или через Дырявый мост — всё равно будет вспоминать.

Даже если никогда не вернется в проклятый зверобогами Сна-Тонр — будет!

Окаянный монах! Зачем?!..

Ох, зачем?!..

Перепуганный до смерти нищий следил из подворотни, как странный человек повесил свой мешочек на шею и отправился по Змеиному мосту в Северный город.

И почему-то нищему показалось, что в мешочке у чудака — тяжеленный булыжник, хотя, конечно, ничего такого там и быть не могло.

Просто показалось.

* * *

Допивая пиво (не торопясь, но и без вызывающего промедления), Кайнор подумал: «Хорошо всё-таки, что забыл нож». Отбиться не отбился бы, а кто-нибудь из этих дураков пострадал бы, причем зря.

И тут широкоплечий, под вой дородной бабищи и Матильин рев, метнулся к Гвоздю, вышиб у него из руки уже пустую кружку, а правой попытался заехать под дых. К обиженному изумлению Кайнора, получилось и оседая навстречу следующим ударам, он ловил ртом воздух и какие-то отдельные мысли про «старею», про «болван безмозглый, тебя же предупреждали», про Ясскена — тот бы, узнав, наверняка порадовался, змей трюньильский…

Носки сапог широкоплечего оказались ничем не подбитыми, однако ужасно твердыми. Яростно шипели коты, что-то рычал Борк-Шрам — Кайнор слова слышал, но смысла не понимал.

Его связали и швырнули на стол, кровянить только что вымытую столешницу; в щеку уперлась выцарапанная каким-то остряком надпись: «Тута был Йа». И где они только грамоте учатся?..

— Я сказал хватит! — Борка-Шрама послушались и отступили, один только широкоплечий по-прежнему возвышался над пленником. — Не хрен мне здесь самосуд устраивать! Пусть таариг разбирается: убил он, не убил, и если убил, то кого именно.

— Ты на одёжку посмотри! — вякнул кто-то из толпы.

— На твою, что ли? Не самый модный фасон, Куйрик, честно те скажу. Так что…

— На евоную! — не выдержал широкоплечий. — Точней уж, на братана моего покойного одёжку, которая на этом вот проходимце болтается.

— А братан твой что, у костюмера королевской семьи одевался? — Нужно