Великий Гусляр - Кир Булычев

Удалов побежал прочь от прудика.

Он бежал посреди улицы, ничего не видя и стараясь не смотреть по сторонам. Он боялся любого предмета, дома, камня, могущего вызвать острое сжатие в груди или неожиданную вспышку горя.

Ему даже некогда было осознать, что происходит, почему он, человек уравновешенный и скорее счастливый, чем наоборот, вдруг попал в жуткую передрягу только из-за того, что у него хорошо заработала память. И он не видел, что за ним спешат Ксения и профессор Минц.

– Все время плачет? - спрашивал на бегу Лев Христофорович.

– Сердится! - отвечала Ксения. - Не улыбнулся ни разу, на меня волком смотрит, бешеный...

– И статью не пишет?

– Поглядел на нее и зарыдал, буквально слезы полились...

– Понятно.

Они настигли Удалова у реки Гусь.

Было такое впечатление, что он собрался топиться. Он быстро спускался к косогору, расстегивая рубаху. В этот момент он видел перед собой лишь поднимающуюся в мольбе голову Машеньки, слышал ее сдавленный крик - вода тогда была холодной и серой, и лодка, в которой она перебиралась с того берега, перевернулась уже недалеко от Удалова, который ждал ее, и Машеньку быстро понесло течением, и надо было сделать страшное усилие над собой, чтобы вбежать в воду, холодную и злую, - а он ведь плавал еле-еле и знал заранее, что Машеньку ему не спасти, но надо было все равно нырять и утонуть самому, потому что остаться на берегу тоже нельзя. И он тогда вошел в воду по колено - вода обожгла ноги и прижала брюки к икрам и начала толкать вниз, вслед за Машенькой, и Корнелий все медлил, никак не мог заставить себя сделать еще один шаг. А потом он увидел, как совсем недалеко с берега в столбе брызг, как торпеда, врезался в воду дядя Георгий - почему он оказался тут? И он плывет, и они с Машенькой все уменьшаются, растворяются в серой мгле... А потом дядя Георгий долго болел воспалением легких, а Машенька ничего не сказала Удалову. Но это было потом.

Ксения успела забежать между водой и Удаловым и встала на его пути, как танк.

– Не пущу! - кричала она.

– Пусти, - вяло сказал Удалов. Он понимал, что хоть сейчас, с опозданием на много лет, он должен броситься в воду, чтобы искупить тогдашний свой страх. Он никогда не думал, что это так ужасно - вспомнить.

Минц нажал ладонью на плечо, заставив сесть на траву.

– Выпейте, - он протянул желтую таблетку.

Ксения набрала в горсть воды из реки, и Удалов покорно запил таблетку.

– Что вы со мной сделали! - тихо произнес он.

– Простите, - сказал Минц, который все уже понял. - Побочный эффект.

– Я не хочу жить, - сказал Удалов.

– Мне надо было испытать средство на самом себе, - сказал Лев Христофорович. - Но и то, что мы с вами сегодня узнали, хоть дорогой ценой, послужит темой для серьезной и в целом оптимистической статьи.

– Оптимистической? - спросила Ксения.

– Природа милосердна, - сказал Лев Христофорович, - а я попытался лишить ее милосердия. Но не подумал о том, что память человека гуманна и потому избирательна. Мы куда острее переживаем горе, разочарование, потерю, чем радость или достижение, потому что жизнь учит нас на наших ошибках. Но горе уходит - с горем нельзя жить рядом. В прошлом мы запоминаем хорошее. Дурное уходит в подсознание. Оно живет там как бы за занавеской. Чтобы не мучить нас. Мы с улыбкой вспоминаем о том, как мальчишкой потеряли двадцать копеек и как ужасно было остаться без мороженого, потому что эти двадцать копеек ты копил целую неделю. Мы снисходительны к ужасу, который вроде бы выветрился из памяти. А представляете, каково было сегодня Корнелию пережить все те трагедии, которые в самом деле с высоты лет давно уже перестали быть трагедиями.

– Нет, - сказал Удалов. - Там рубля два было, мне мать на молоко дала. А они отобрали. - Он вытер слезу. Он на глазах успокаивался. Видно, желтая таблетка начинала действовать. - Но ведь она утонуть могла.

Минц с Ксенией переглянулись. Они не поняли, они решили, что Удалов заговаривается.

Поддерживая Корнелия под локти, они повели его обратно.

Удалов был мрачен и старался не глядеть по сторонам.

У поворота на Пушкинскую им встретился Миша Стендаль, который спешил в редакцию.

– К двенадцати часам жду статью! - весело крикнул он.

– Нет, - вздохнул Удалов. - Писателя из меня не вышло.

В этот момент его лицо исказила жалкая гримаса.

– Я согревал ее руки поцелуями, - произнес он с невыразимой болью, - и жаром своего дыхания. Всю ночь напролет я бодрствовал подле нее и возносил к небу молитвы о ниспослании ей сна тихого и безмятежного. О, боже! Сколь пламенны и искренни были мои моления! И сколь жестоко ты их отверг!

Удалов плакал.

– Я умру сама! - воскликнула Ксения. - Он опять о ней!

– Нет, - возразил профессор, морща лоб. - Это что-то знакомое...

– Конец ее страданий приближался, - произнес Удалов. - Я потерял ее. Она засвидетельствовала мне свою любовь в самую минуту смерти. Это все, что я в силах сообщить вам о сем роковом и горестном событии.

Удалов уселся на мостовую и закрыл лицо руками.

– Аббат Прево, - сказал, облегченно вздохнув, Лев Христофорович. - Манон Леско. Заключительная сцена. Смерть Манон в диких прериях Америки.

– Правильно, - согласился Удалов, - я читал эту книжку в восьмом классе.

Титаническое поражение

Удалов вошел в кабинет к Николаю Белосельскому. Вернее ворвался, потому что был вне себя.

– Коля! - воскликнул он с порога. - Я больше не могу.

Предгор Белосельский отложил карандаш, которым делал пометки на бумагах, пришедших с утренней почтой, ласково улыбнулся и спросил:

– Что случилось, Корнелий?

Когда-то предгор учился с Удаловым в одном классе, и их дружеские отношения, сохранившиеся в зрелые годы, не мешали взаимному уважению и не нарушали их принципиальность.

– Я получил сегодня утром восемь новых форм отчетности, четыре срочных анкеты по шестьсот пунктов в каждой, не считая сорока трех прочих документов и инструкций.

С этими словами Удалов поставил на стол предгора объемистый портфель, щелкнул замками, наклонил, и гора бумаг вывалилась на стол.

– Ну, чем я могу тебе помочь, - вздохнул Белосельский, который сразу все понял. - Я сам завален бумагами - работать некогда.

– Так мы перестраиваемся или не перестраиваемся? - спросил Удалов. - Неужели ты не понимаешь, Коля, что бюрократы нас скоро погребут под бумагами? Бумаги нужны им для того, чтобы оправдать свое бессмысленное существование. А мы терпим.

– Мы боремся, - сказал Белосельский. - Три дня назад мы уговорили горагропром сократить на шесть процентов квартальную отчетность. После долгого боя они согласились.