Обрученные судьбой (СИ) - Струк Марина

И снова Ксения едва не закричала в голос, видя происходящее на поляне. Что это за паненка? Откуда она? И почему так свободна с Владиславом? Где пани жена его? Оставил в Заславе, чтобы развлечься с этой рыжей? Если так, значит… значит, эта паненка дорога ему, и дорога настолько, что уехал прочь от законной жены, чтобы насладиться присутствием этой… этой…

А после все мысли улетели из головы, оставляя только слепящую ярость и жажду крови, когда Владислав стал жадно целовать женщину в багряном платье. И это касание губ, и движение руки, сдавившей через бархат округлую грудь, причиняли неимоверную боль Ксении. Словно кто-то ударил наотмашь, лишая сознания и ясности мысли. Она резко выпрямилась, зажимая рукой рот, чтобы не закричать возмущенно, остановить Владислава, чтобы он прекратил эту муку для нее, чтобы сердце прекратило так сжиматься, мешая свободно дышать полной грудью. Больно ударил в поясницу самострел, висящий за спиной на кожаном ремне.

А затем все творилось, будто не она делала, будто кто-то водил ее руками, как тех кукол, что Ксения видела у потешников на ярмарках. Достается из-за спины самострел, маленький и удобный, его сделали по заказу Ежи специально для нее, ведь обычные ей ни в жизнь было не зарядить, даже держать в руках тяжело было. Потому так долго болели руки после дней обучения стрельбе, о котором она просила Лешко после рождения Анджея.

Потом вставляется тонкая стрела, одна из тех, что тоже делает специально для нее Роговский — короче, чем обычная, с перьями совы в оперенье. Заряжается пусковой механизм. Странно, Ксении было нелегко всегда зарядить самострел, несмотря на то, что он сделан специально для ее руки, но нынче же она даже не ощутила сопротивления механизма.

Ксения не стала убивать рыжую, как ни вопило об этом сердце, как ни требовала крови ненависть к этой женщине. Пустила стрелу в ствол, целясь специально между пальцами Владислава, в глубине души даже ожидая, что он шевельнет рукой, и стрела попадет прямо в ладонь, пригвождая намертво в дереву, разрывая мышцы. Когда-то он сам сказал ей, что за измену он лишит правой руки того шляхтича, что станет его соперником. Так пусть сам примет кару за это!

Нет, она не винила рыжую, что попалась на обаяние Владислава, Ксения и сама когда-то была так заворожена блеском его темных глаз, что перевернула свою жизнь с ног на голову. Он виноват в измене, только он! Она отпустила его из своей жизни в объятия жены, но никак не другой. Той, что место хотела бы занять сама, и заняла бы, не даруй она тогда пять лет назад жизнь сыну. Это она должна быть там, на поляне, под руками Владислава. Она, а не рыжая!

Только потом, когда палец уже нажал на курок, Ксения вдруг осознала, что нет причины для обид и обвинений. Она мертва для него. Она ушла когда-то из его жизни. Нет ни обязанностей более друг перед другом, ни долга верности. Между ними нет отныне ничего…

— Кася! Кася! — окликнул вдруг ее голос Лешко. Задумавшись, она даже не слышала, как он подъехал к ней, вслушиваясь в голоса и лай собак, что она несла за собой.

— Лешко! — выдохнула Ксения, придерживая лошадь. Слезы тут же градом хлынули из глаз, а былое хладнокровие, с которым она уходила от погони, тщательно следя за тем, чтобы не сломать ветви и дать отличный след преследователям, куда-то улетучилось.

— За тобой? — коротко спросил он, и она кивнула растерянно. Более он ничего не спросил, только достал из-за пояса кисет с табаком и, отсыпая в ладонь, горсточку за горсточкой осыпал табаком одежду Ксении и натер им копыта Ласки. Потом быстро проехался вокруг, все также напряженно вслушиваясь в звуки, идущие издалека, рассыпая остатки табака тонкими дорожками. Хорошо, что кисет был полон! Только прикупил табака недавно, словно знал, как пригодится он беглецам ныне.

А потом они долго по приказу Лешко петляли в лесу, запутывая собак, если те все же сумеют взять след, не собьются на резкий запах табака. К ручью так и не свернули — Лешко объяснил, что скорее всего, именно там, на берегах этой узкой протоки, и попытаются поймать свою добычу охотники. Ксения была благодарна ему не только за то, что увел от погони, спустя время затерявшейся где-то в лесной чаще, но и за то, что молчал после, провожая ее в вотчину Ежи. Но поглядывал из-под мехового околыша украдкой, явно дивясь ее бледности, ее растерянности, пытаясь отыскать их причину, а также найти ответ на вопрос, зачем она поехала в Бравицкий лес, гоня Ласку, как безумная.

Лешко наблюдал, как Катаржина быстро спрыгивает с лошадки перед крыльцом дома, как ловит в объятия сбежавшего по ступенькам Анджея, прыгнувшего ей в руки прямо с самой высокой ступени, зная, что мать поймает, а если не устоит на ногах, ее удержит пан Лешко, стоявший за ее спиной. Это была их давняя игра, и Роговский открыто радовался ей, когда пани Кася отшатывалась назад под напором этого прыжка, когда прислонялась на миг своей спиной к его груди, а он удерживал ее, кладя свои большие ладони на ее тонкие руки.

Но сейчас Катаржина не улыбалась, а отчего-то так крепко прижала к себе мальчика, целуя его светлые, почти белые волосы, лицо и даже уши, невзирая на его протесты. А когда тот вдруг вывернулся из ее рук, смущенный внезапным приступом матери, с укором «Я же панич, мама! Панич, а не девица!», устало опустила руки и выпрямилась, глядя, как сын подбегает к Лешко и просится тому на плечи «Коника, пан Лешко! Коника!» Обычно она не была против этой игры — Лешко сажал маленького Анджея на плечи и катал по двору, подпрыгивая, встряхивая мальчика, и тот заливисто смеялся, но сейчас она вдруг вцепилась в плечи ребенка, остановила его на полпути и крикнула Збыне, чтобы та увела панича со двора, мол, холодно становится, вечер же.

— Что с тобой, пани Кася? — спросил ее Лешко, вглядываясь в ее лицо, уже почти скрытое от нее за сгущающимися сумерками. — Ты сама не своя нынче? Перепугалась этому гону?

А потом сам же и ответил на него в мыслях своих — нет, не могла испугаться этой погоне Катаржина. Он убедился, что дух ее довольно силен для того, знал уже, что редко чего боится эта маленькая стройная женщина с золотыми косами.

Как-то, едва минул год с тех пор, как пани Кася получила самострел от Ежи после долгих споров и уговоров, поехали на охоту в ближайший лесок, что окраине земель пана Смирца был. Тогда один из охотников случайно провалился в медвежье логово, разбудив этого хозяина леса. Их было мало: всего-то мужиков — Ежи, Лешко, шляхтич с соседней вотчины да пара холопов во главе с лесником.

И Ксения. Именно она, такая хладнокровная, такая спокойная перед лицом разъяренного зверя, уложила двумя меткими выстрелами медведя — один в глаз, другой в сердце, заслужив себе ими невиданную славу в местных землях. С тех пор никого не удивляла эта маленькая фигурка на белой лошадке с самострелом за спиной. Лешко и Ежи научили ее всему, что могли передать женщине, и порой даже сами завидовали ее острому глазу, ведь первый плохо видел вдаль с рождения, а второй по старости. Как же лихо била пани Кася из своего самострела, что любо дорого на охоту с ней идти!

— Пойдем, Лешко, в дом, — вздохнула в ответ Катаржина. — Умаялась я за день, да и поесть не мешало. Не удастся то, когда отец на двор приедет.

Что там произошло в лесу, гадал Лешко за ужином. Даже при скудном свете свечей, что стояли в плошках на столе, он видел, как бледна Катаржина, как рассеянно слушает лепет Анджея, что ест кашу из гречихи, сидя на ее коленях, как часто ворошит тому волосы и целует в затылок. И как вздрагивает при каждом звуке, что доносится со двора, Лешко тоже подмечал.

Скоро за окном стало совсем темно, хоть глаз выколи. Збыня по знаку пани увела панича в спаленку матери, чтобы уложить того на ночной сон, предварительно рассказав тому сказания, которые, казалось, еще недавно шептала, укладывая собственную дочь. Ныне же Марыся уже вон какая девица стала! Скоро под венец отдавать. Да только та глаза свои бесстыжие отвести от пана Лешко не может, а так огляделась бы по сторонам, может, кого их хлопцев-то и выбрала.