Мир без конца - Кен Фоллетт

— Запасаюсь на ярмарку, — объяснила Медж.

Керис подождала, пока хозяева пересчитают товар, и они с Ткачихой отправились наверх, оставив Ансельма в лавке. Войдя в гостиную, Керис живо вспомнила тот день тринадцать лет назад, когда ее позвали к Марку — первому заболевшему чумой в Кингсбридже. Ей вдруг стало очень грустно. Медж заметила это и спросила:

— Что?

От женщин ничего нельзя скрыть, не то что от мужчин.

— Я стояла здесь тринадцать лет назад, когда заболел Марк.

Ткачиха спокойно кивнула:

— Тогда начался самый страшный период в моей жизни. В тот день у меня был прекрасный муж и четверо здоровых детей. Через три месяца я осталась бездетной вдовой, не имея средств к существованию.

— Дни печали.

Медж подошла в шкафу, где стояли кружки и кувшин, но, вместо того чтобы предложить Керис вина, уставилась в стену.

— Хочешь, я скажу тебе кое-что странное? После их смерти мне было трудно произносить «Аминь» после «Отче наш». — Хозяйка сглотнула и заговорила тише: — Понимаешь, я знаю латинские слова, отец научил. Fiat voluntas tua. Да будет воля Твоя. Я не могла этого сказать. У меня погибли родные, и это была просто пытка, я не могла смириться. — При этих воспоминаниях слезы показались у нее на глазах. — Я хотела обратно своих детей. Да будет воля Твоя. Знаю, что попаду в ад, но до сих пор не могу говорить «Аминь».

— Чума вернулась, — просто объявила целительница.

Медж пошатнулась и схватилась за угол шкафа. Ее крупное тело вдруг показалось совсем маленьким, уверенность ушла с лица, Ткачиха резко превратилась в старуху.

— Нет, — прошептала она.

Керис пододвинула Медж скамью, усадила подругу и какое-то время держала за руку.

— Мне очень жаль, что я тебя расстроила.

— Нет, — повторила купчиха. — Она не может вернуться. Я не могу потерять Ансельма и Сельму. Я этого не вынесу. Не вынесу.

Ткачиха побелела, ее лицо исказилось, и Суконщица испугалась — вдруг с ней удар. Налила вина и дала кружку хозяйке. Та механически выпила и слегка порозовела.

— Сейчас мы знаем немного больше. Поборемся.

— Поборемся? И как же?

— Вот с этим я к тебе и пришла. Тебе лучше?

Медж наконец посмотрела на гостью.

— Поборемся, — повторила она. — Конечно. Говори как.

— Нужно запереть город. Закрыть ворота, поставить людей на стены, никого не впускать.

— Но город должен питаться.

— Пусть запасы привозят на остров Прокаженных. Мерфин станет посредником, будет расплачиваться с поставщиками. Он перенес чуму, а дважды ею никто не заболевает. Продукты будут оставлять на мосту, а после ухода торговцев горожане будут их забирать.

— А выйти из города будет можно?

— Да, но вернуться — нельзя.

— А как же шерстяная ярмарка?

— Это, наверно, самое трудное. Ее придется отменить.

— Но кингсбриджские купцы потеряют сотни фунтов!

— Это лучше, чем умереть.

— А если мы сделаем по-твоему, чума к нам не придет? Мои останутся жить?

Керис медлила, борясь с искушением утешительной лжи.

— Я не могу тебе этого обещать. Может быть, чума уже в городе. Может быть, именно в этот момент в какой-нибудь лачуге на берегу умирает человек, которому некому помочь. Боюсь, полностью ее избежать мы не сможем. Но я не сомневаюсь, что мой план даст тебе наибольшие шансы встретить Рождество вместе с Ансельмом и Седьмой.

— Тогда давай так и сделаем, — решительно кивнула Медж.

— Твоя поддержка необходима. Если честно, от закрытия ярмарки ты потеряешь больше остальных. Поэтому тебе поверят. Нужно, чтобы именно ты сказала, как все это важно.

— Не волнуйся. Скажу.

— Вполне здравая мысль, — закивал Филемон.

Мерфин удивился. Он не помнил, чтобы аббат с такой готовностью соглашался на предложения гильдии.

— Так ты поддерживаешь? — переспросил олдермен, опасаясь, что ослышался.

— Разумеется. — Настоятель ел из миски изюм, запихивая пригоршни в рот и едва успевая прожевывать. Гостю он не предложил. — Монахов это, конечно, не коснется.

Мостник вздохнул. Как же он сразу не понял?

— Да нет, это коснется всех.

— Нет-нет, — остановил его Филемон, как взрослый, объясняющий что-то ребенку. — Гильдия не имеет права ограничивать передвижения монахов.

В ногах у монаха олдермен заметил кота, такого же упитанного, как и сам Филемон, с наглой мордой. Очень похож на Годвинова Архиепископа, хотя тот уже давно умер. Может, его потомок. Мерфин пояснил:

— Гильдия имеет право закрыть городские ворота.

— А мы имеем право входить и выходить, когда нам удобно. Мы не подчиняемся гильдии. Это просто смешно.

— И все-таки городом правит гильдия, и она решила, что, пока свирепствует чума, в город никто не войдет.

— Вы не можете устанавливать правила для аббатства.

— Но я могу установить их для города, а случилось так, что аббатство находится на территории города.

— Хочешь сказать, что, если сегодня я уеду из города, ты завтра не пустишь меня обратно?

Мерфин смутился. Действительно странная картина: аббат Кингсбриджа стоит у ворот, требуя, чтобы его впустили. Он надеялся убедить Филемона принять ограничения, не желая грубо навязывать решение гильдии, однако постарался вложить в свой ответ непоколебимую решимость:

— Ни за что.

— Я буду жаловаться епископу.

— Только не забудь ему сообщить, что он не сможет въехать в Кингсбридж.

Насельницы женского монастыря за десять лет почти не сменились. Конечно, это всецело в духе монастырей: предполагалось, что сюда приходят навсегда. Настоятельницей все еще была мать Джоана, а госпиталь под руководством брата Сайма вела сестра Онага. Теперь за медицинской помощью сюда обращались немногие: большинство предпочитало госпиталь Керис на острове. Монах отвел своим набожным больным старый госпиталь возле кухни, а новое здание оставили для гостей.

Целительница села с Джоаной, Онагой и Саймом в старой аптеке, служившей теперь рабочей комнатой настоятельницы, и изложила им свой план.

— Те, кто заболеет чумой за пределами Старого города, смогут прийти в мой госпиталь на острове. Если чума надолго, то мы с монахинями будем там день и ночь. Кроме выздоровевших счастливчиков, никто не уйдет.

Джоана спросила:

— А здесь?

— Если, несмотря на все наши предосторожности, чума ворвется в город, все больные к вам не поместятся. Гильдия приняла решение, что чумные и их родные должны оставаться в своих домах. Это правило распространяется на всех домочадцев: родителей, детей, бабушек, дедушек, слуг, подмастерьев. Всякий покинувший зараженный дом будет повешен.

— Сурово, — откликнулась Джоана. — Но если это не даст чуме пожать чудовищный урожай, как в прошлый раз, то стоит попробовать.

— Я знала, что вы согласитесь.

Врач молчал. Известия о чуме, кажется, подкосили его уверенность. Онага спросила:

— А как же запертые в домах будут питаться?

— Соседи станут класть им еду на порог. Такие дома никто не должен посещать, кроме врачей-монахов и монахинь. Они будут ходить к больным прямиком из аббатства, никуда не сворачивая, и не смогут общаться со здоровыми, даже на улице.

Для них обязательное условие — носить маски и мыть руки в уксусе после каждого контакта с больным.

— И это нас защитит? — в ужасе спросил Сайм.

— В некоторой степени. Не полностью.

— Но ведь тогда нам крайне опасно общаться с больными!

— А чего нам бояться? — спокойно сказала ему Онага. — Мы ищем смерти. Для нас это долгожданное соединение с Христом.

— Да, конечно, — отозвался Сайм.

На следующий день все монахи покинули Кингсбридж.

88

Гвенда пришла в ярость, увидев, что Ральф сделал с мареной Дэви. Губить посадки без веской причины — грех. В аду наверняка имеется специальное место для знати, уничтожавшей то, что крестьяне сажали в поте лица. Однако сын даже не расстроился.

— Я думаю, ничего страшного. Вся ценность в корнях, а их он не тронул.

— Это уже было бы похоже на работу, — мрачно ответила крестьянка, однако ее отпустило.

Трава и в самом деле оправилась удивительно быстро. Очевидно, Ширинг не знал, что марена размножается под землей. В мае — июне, когда Вигли достигли известия об очередной вспышке чумы, корни пустили новые побеги, и в начале июля Дэви решил, что можно собирать урожай. В следующее же воскресенье Гвенда, Вулфрик и Дэви полдня выкапывали корни. Сначала нужно было разрыхлить землю, затем вынуть растение из почвы и обобрать листья, оставив только небольшой фрагмент стебля. От такой работы, которой Гвенда занималась всю жизнь, болела спина.

Они оставили поляну в надежде, что следующий год вновь принесет урожай, отвезли ручную тележку с корнями марены через лес обратно в Вигли и разбросали корни на сеновале для просушки.