Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

промышленности. Он строил мосты, улучшал дороги; он осмелился восстать против инквизиции, и в этой борьбе победа осталась за светской властью.

Откуда же эти бедствия, бывшие следствием могущества Князя мира? Отчего ненавидел его весь народ? Верно, были ясные, основательные причины для недовольства всего народа одним человеком.

Я уже сказала, что во время нашего приезда в Мадрид двор был в Аранхуэсе. Жюно сначала ездил туда без меня, не знаю почему. Наконец было решено, что меня представят 24 марта en confidence, то есть без фижм и не в парадном платье.

Мы отправились в Мадрид 23 марта, в четыре часа вечера, чтобы приехать в Аранхуэс поужинать, переночевать там и предстать на другой день перед их величествами в час пополудни, то есть немедленно после их обеда и прежде чем король отправится на охоту.

Все, что поэты рассказывают об Аркадии и прочих местах, любимых богами, не может сравниться с Аранхуэсом. Въехав в долину, вы тотчас забываете о меловых равнинах Новой Кастилии: тут нет больше запустения, нет бесплодных полей; везде прекрасная тень, везде цветы, луга, цветущие и плодоносящие деревья. Вы вдыхаете ароматы и чувствуете новую жизнь. Замок не красив: это довольно обыкновенный, скромный деревенский дом, очень простой; он мог бы принадлежать обычному богатому человеку.

Я пришла в восторг при виде этого земного рая. Мне хотелось надеть белое платье, соломенную шляпу и гулять по этим очаровательным лугам, по этим прелестным аллеям столетних вязов, которые составляют удивительный и прохладный свод, так нежно освещенный в самое жаркое время дня, что нельзя вступить под него без чувства восторга. Все это кружило мою молодую голову, и очень не хотелось идти одеваться, но надобно было представлять госпожу посланницу, и я оделась. На голове, на шее и в ушах были у меня бриллианты. Я желала бы надеть жемчуг, потому что днем бриллианты кажутся мне слишком ослепительными, но при первом слове об этом маркиза Ариза и другие дамы ужаснулись, как будто я хотела оскорбить кого-нибудь; поэтому я надела бриллианты. Они предупредили меня еще об одном обстоятельстве, но я не поверила и думала, что они смеются надо мной: они объявили мне, что королева не принимает ни одной женщины в перчатках, даже белых.

«Пожалуйста, не забудьте скинуть их, — сказала мне герцогиня Осуна, — иначе это произведет неприятное впечатление».

Я только посмеялась над советом и, одевшись, даже не вспомнила о нем и надела прекрасную пару белых перчаток. Но каково было мое удивление, когда у дверей комнаты, в которой король и королева должны были принять меня, камарера-майор (старшая статс-дама) остановилась, взяла меня за руки и сделала мне знак, чтобы я сняла перчатки. Она не говорила по-французски, а я не понимала ни одного испанского слова, и потому разговор наш был не шумен, но оживлен нашими движениями. Помню, я еще спрашивала себя, для чего мне, француженке, то есть иностранке без всякого титула при испанском дворе, подвергаться этому глупому и нелепому обычаю? Может быть, я легче согласилась бы, не будь так упряма. Но камарера-майор никак не могла уговорить меня, и я, отдергивая свои руки в перчатках, только повторяла ей:

— Nada, nada, senora.

Наконец, видя, что я противлюсь не на шутку, она улыбнулась, взяла меня за руку довольно сильно и начала стягивать с меня перчатки своими темными, худыми пальцами. Я подумала, что смешно мне сражаться с этой старухой, и снисходительно позволила снять с себя перчатки. Она осторожно свернула их и отложила, а потом, взглянув на мои руки, воскликнула:

— Jesus! Jesus! Muy bonitas!.. Оh!..

Она, верно, хотела утешить меня за то, что я вхожу на аудиенцию в длинном платье, в бриллиантах и с голыми руками. Нет ничего необыкновенного, когда все входят так; но, признаюсь, сначала я не могла перенести мысли представиться в таком виде владетельным особам.

Камарера-майор пошла доложить, и меня тотчас ввели.

Король и королева стояли так близко к дверям, что мне трудно было сделать три свои поклона. Королева подошла ко мне и встретила с необыкновенной приятностью. Она сначала говорила о моем путешествии, с участием, разумеется, неискренним, потому что я ее мало интересовала, но она делала вид, и это уже значит много со стороны монарха.

Королева постарела, но показалась мне прекрасной. Она уже начинала полнеть, второй подбородок значительно ее старил. Но волосы ее были убраны по-гречески, в них — или, лучше сказать, в ее шиньон — были вплетены жемчуг и бриллианты. Шея и плечи ее были очень открыты. Желтое платье из тафты было сплошь покрыто английским кружевом удивительной красоты. Голые руки украшены браслетами из дорогого жемчуга, с замочком из большого рубина, прекрасней которого я не видывала. Я не могла не вспомнить о своих перчатках, увидев руки королевы. Быстрый взгляд ее тотчас угадал причину незаметной улыбки, которой я не могла удержать.

— Вы удивились, госпожа посланница, что вас не допустили остаться в перчатках? Таков обычай, и вам нечего на него жаловаться, потому что ваши руки очень хороши.

Лицо и вид Карла IV были чрезвычайно оригинальны: высокий рост, волосы редкие и седые, нос чрезвычайно длинный, не украшавший лица, от природы невыразительного, в котором, однако, видны были доброта и желание быть приятным. Когда я увидела короля в первый раз, наряд его не отличался богатством: он был в синем полуфраке, довольно поношенном, с желтыми металлическими пуговицами, в штанах из мягкой кожи и в голубых чулках, натянутых до колен, как носили наши прадеды. После я узнала, что это его охотничий наряд. Он любил удовольствие или, лучше сказать, утомление от охоты и, так же как отец его, охотился каждый день, невзирая на погоду.

«Дождь не изломает костей», — приговаривал он.

Поговорив о моем путешествии и о моей дочери, королева выбрала странный предмет для разговора, начав расспрашивать меня об императрице Жозефине. Ей удалось сказать немного, потому что я отделывалась общими фразами, но мне легко было заметить, что мнение, которое выражала она, принадлежало не ей.

— Как одевается она? — спросила меня королева.

— Чрезвычайно щегольски, со вкусом, — отвечала я. — Она законодательница мод, и не потому, что она наша государыня, но потому, что изящный вкус ее показывает нам, что красиво и хорошо.

— А носит ли она розовый цвет?

Я отвечала, что не носит, и это было справедливо в то время. Странно, что императрица часто потом носила розовое, но не помню, чтобы я видела на ней розовые наряды во время Консульства и в первые годы Империи.

— А носит ли