Познание России. Заветные мысли (сборник) - Дмитрий Менделеев

Вернулась я на место с чувством “охотника” на войне, сделавшего удачную вылазку. Среди дня Дмитрий Иванович вошел ко мне в сопровождении одного из сослуживцев с предложением ознакомиться со счетными машинами и выбрать для себя одну из них:

“Вот, Василий Дмитриевич говорит, что на машинке Однера скорей обучитесь, но она стучит, может быть, на нервы действует, а французская машинка, та мягче, но зато на ней трудней обучаться. Ну, уж там сами смекайте”.

Видимо, Менделееву очень понравилось внимание к моим нервам, а чтобы понять это, надо знать его отношения к дамам. Насколько я могла уже тогда заметить, они у него разделились на три категории. К первой относились те, которые, бывая у его жены Анны Ивановны, вставали со словами: “Ну, а теперь я зайду к Дмитрию Ивановичу”. И заходили без доклада в кабинет и беседовали. Таких было только две на свете.

Ко второй категории относились дамы, которые во мнении Дмитрия Ивановича по своему положению заслуживали его внимания. Это были большей частью жены его друзей. Узнав об их присутствии, Менделеев на несколько минут выходил в гостиную их “занять”.

К третьей категории относились все остальные дамы, которых Менделеев считал существами эфирными, с нежными нервами, существами, которые на все могут обидеться и расплакаться от всякого вздора. Он первое время относил и меня к этой категории, но все же присутствие такого существа в Палате считал полезным ради смягчения нравов. Особенно нравилось ему вдруг появившееся “тонкое обращение”. Однажды во время беседы моей с ним третий собеседник встал и предложил мне свой стул. Менделеева это умилило: “О-о! Сейчас видно, что молодой! Вот и догадался. Мне бы, старику, никогда не догадаться, а молодой сейчас заметил. Отлично! Отлично!” Так я начала работать. Официально служба начиналась в 11 часов. Приходя к 10, я уже находила Менделеева в кабинете, брала у него работу и уходила в 6 часов, а он оставался еще в кабинете. Он писал тогда замечательный труд “Опытное исследование колебания весов”. Великий химик поправлял Галилея, который, как известно, считал колебания тяжелого маятника изохронными, т. е. считал, что большие и малые размахи совершаются в одинаковые промежутки времени. Время он измерял биением своего пульса. Менделеев, стоявший теперь во главе всяких измерительных вопросов, обратил внимание на то, что последующие и современные физики, обладая уже точными измерительными приборами, брали на веру галилеевское утверждение, сам утвердил сейчас же убывание времени с убыванием размахов, и стал искать законы этого убывания.

Огромное число наблюдений подвергалось математической обработке, которой я призвана была помогать. Часто во время занятий дверь кабинета распахивалась, Дмитрий Иванович, приятно взволнованный, садился рядом в кресло, закуривал и делился только что сделанными выводами. Можно представить себе счастье и гордость девочки, выросшей в атмосфере поклонения менделеевскому имени и удостоившейся теперь великолепного счастья первой узнать о стадии развития научной мысли гения. Это польстило бы и зрелому человеку.

На пятый день моей работы Дмитрий Иванович позвал меня к себе: “Надо сглаживать ряды наблюдений. Изволили заметить, давал вам формулы сглаживания Скиапарелли. Это недостаточно. Надобен метод Чебышева. Мало кто им владеет. Кроме меня, может быть, пять человек в России. Так вот, если бы вы им овладели, были бы ценным человеком. Вот-с возьмите, тут в моей книжке найдете об этом способе, а вот мои расчеты. Может быть, поможет. Исчислите формулу для 25 наблюдений. Одолеете? А?”

Одолею. Надо одолеть. Опять пылают щеки, и бьется сердце, словно на страшном экзамене, но у себя в комнате, в ночной тиши. Утренний свет застал меня за исчисленной уже чебышевской формулой для двадцати пяти наблюдений. С какой гордостью я протянула Менделееву свои расчеты. Он был доволен.

В тот же день я узнала от делопроизводителя, что зачислена в лаборанты Главной палаты мер и весов, а на мой вопрос, какие надо представить документы, коротенький и толстенький Андрей Иванович горестно махнул рукой: “Говорил ему, а он «нагрубил». У меня, говорит, не полицейский участок, чтобы документы разбирать. Мне работники нужны, а не их документы. Так что не беспокойтесь. Представление так напишем”.

“Нагрубил” на языке Андрея Ивановича означало, что Дмитрий Иванович раскричался. Постоянно он возвращался от Менделеева (большей частью делопроизводителя требовали на квартиру к Дмитрию Ивановичу: в Палате как-то времени для делопроизводских интересов не хватало) грустный и на вопрос, что с ним, со вздохом отвечал: “Нагрубил”. И, когда рассказывал подробности, видно было, с каким благодушным юмором он переносит эти “грубости”.

И мало-помалу стало мне ясно, что все любят Менделеева, но только одни боятся его, а другие, правда, немногие, — нет. Первые волнуют Дмитрия Ивановича, а вторые действуют успокоительно.

Итак, я уже не на временной работе, не калькулятор, а лаборант, и Дмитрию Ивановичу, никуда уже не выходившему из дому, пришлось ездить в наемной карете к министру финансов Витте испрашивать разрешения на допущение женщины к службе в Главной палате мер и весов. Такие были времена.

К концу первого месяца моей службы Менделеев позвал меня к себе в кабинет, сказал, что место у меня постоянное и, кроме того, такое же место он может предоставить еще одной барышне по моему выбору: “Есть ведь на примете подружка? Я ведь понимаю, что вам одной скучно, надо и поболтать вместе и посмеяться, да и работы много вычислительной: я вон отрываю таких лиц, у которых и без того дела много. А у меня такой план, чтоб женщины в Палате упрочились. Ну-с, так вот, и зовите хоть сейчас”. Через два дня я сидела рядом с моей подругой — Е. Ф. Эйдимионовой. К моей сотруднице, девушке действительно очень застенчивой, Дмитрий Иванович относился очень бережно и боялся иметь с нею дело, ценя, однако, ее работу. “Я уж с ней через вас буду разговаривать. А то она краснеет. Я не могу…”

Действительно, Е. Ф., белокурая блондинка с нежной кожей, краснела до слез, когда Дмитрий Иванович обратился к ней раза два. Поэтому Менделеев давал ей работу и нужные разъяснения через меня.

Вдвоем работать стало в самом деле веселей и много покойней. Возьмем с утра у Дмитрия Ивановича свой “урок”, посоветуемся и защелкаем арифмометрами. Кругом тишина…

Но вот однажды к нам донеслось из кабинета: “У-у-у! Рогатая! Ух, какая рогатая! Кх-кх-кх! (это смех). Я те одолею, я тебя одолею. Убью-у!” Это значит, Дмитрий Иванович бился над неуклюжей формулой и, действительно одолевая ее, при помощи остроумных выкладок превратил в коротенькую и очень изящную. Вообще он был недюжинным математиком, стремившимся всегда найти приемы приложения этой дисциплины к жизненным явлениям (например, применение метода Чебышева к приращению народонаселения в Соединенных Штатах, теоремы Гильдена — к приросту деревьев и проч.). Уставши писать, он выходил к нам отдохнуть, делился своими выводами и предположениями или сообщал нам лестные мнения о нас наших бывших профессоров. Сам Дмитрий Иванович отзывался о нас тоже с большой похвалой, разумеется, в своеобразной форме…»21

Озаровская О. Э. Воспоминания о Д. И. Менделееве.

«Красная нива», 1926, № 51, с. 11–14; № 42, с. 10, 11.

«Должность я занимал незначительную и лично сталкиваться с Д. И. Менделеевым мне не приходилось. Я и не надеялся на это, так как не знал за собой никаких заслуг, которые могли бы что-либо значить в глазах такого человека, как Менделеев, и не считал себя вправе рассчитывать на внимание великого ученого. Но случилось иначе.

Однажды во время занятий приходит служитель Главной палаты Михаил Петрович Тропников, который одновременно обслуживал Дмитрия Ивановича на квартире, — топил печи, выполнял разные поручения. Обращаясь к А. И. Кузнецову (секретарь Главной палаты мер и весов), Михаил Петрович говорит: “Дмитрий Иванович просит Скворцова к себе на квартиру”.

А. И. Кузнецов, мой непосредственный начальник, сейчас же подозвал меня: “Управляющий зовет вас к себе. Идите скорее, а то он не любит, когда медлят, и рассердится. Только вы не называйте его «ваше превосходительство». Хоть он ив генеральском чине, а терпеть не может, когда его величают «превосходительством”.

У меня душа в пятки ушла, спрашиваю, зачем меня зовет Дмитрий Иванович. А. И. Кузнецов ответил, что не знает. Я пошел…

Титульный лист книги «Уральская железная промышленность в 1899 г.», изданной при участии Д. И. Менделеева. 1900 г.

…Дойдя до квартиры Менделеева, я остановился и долго не решался нажать кнопку электрического звонка. Наконец набрался храбрости и позвонил. Михайло открыл дверь и пошел докладывать о моем приходе.