Чм66 или миллион лет после затмения солнца - Бектас Ахметов

Кемпил. – Проси прощения!

Монгол изнемогал от смеха. В автобус влетел кадровик: "Не болган?!".

Кемпил в миг переменился, согнулся, и, держась за сердце, заскулил:

– Агай! Меня обижают.

У Гуррагчи не осталось сил смеяться, он всхлипывал. Кадровик опытным глазом зыркнул на Кемпила и остальных, все понял и спросил:

"Ким?",

– Вот этот лезет ко мне. – Кемплуга показал на Головина.

Инспектор отдела кадров погрозил пальчиком Головину.

– Ты что! – одернул он вожака и сказал. – Нельзя.

Комсомолец молчал. Кадровик обернулся к Кемпилу.

– Серик, сейчас ты болеешь. Иди домой, отдохни. В колхоз можешь поехать послезавтра. Хорошо?

И бумажка приклеена у тебя на носу…

Позвонил дядя Боря: "Наш земляк Такен Нургалиев обещал устроить тебе прием у Кацая". Надо идти на прием к первому заместителю прокурора республики. Первый зампрокурора отвечает за следствие и надзор.

Нургалиев подвел меня к дежурному прокурору: "Устрой моему земляку прием у Ивана Васильевича". Дежурный прокурор прочел жалобу и не нашел зацепки для приема у первого заместителя прокурора.

– Наказание предельное. О чем тут говорить с Кацаем?

– Ты не понял, – сказал Нургалиев. – Потерпевший боксер.

Бисембаев один бы не стал убивать Ахметова.

– А-а… – сказал дежурный прокурор и махнул мне. -.Сейчас я тебя заведу к Ивану Васильевичу.

Заместитель прокурора республики человек бухгалтерской внешности, в возрасте.

– Вы требуете исключительной меры наказания? – Иван Васильевич вышел из-за стола, подсел ко мне. – Можно понять чувства матери…

Но закон не может руководствоваться принцпипом "око за око". Вы жалуетесь, что прокуратуру республики на суде представляли незрелые люди. Но это на ваш взгляд они незрелые… Хотя и молодые.

– Иван Васильевич, – сказал я, – Реденков и Досанова может и хорошие юристы, но люди с дрянцой.

– Молодой человек, не горячитесь. Я дам указание проверить поведение в суде Реденкова и Досановой. Но больше ничего не обещаю.

На себе убедился, что жалобы и просьбы – оружие беспомощных. Я допрыгался. Тактика отсиживания за спиной Шефа привела к тому, что кроме, как жаловаться, я ничего не могу и не умею. Загвоздка даже не в том, что я слабак и трус. Если уж обсуждаешь чужое бесчестье, то будь добр, никогда не забывай, что честь – понятие, требующее незамедлительного ответа, или вообще не болтай о ней.

Наедине с собой при мысленном воспроизведении послеобеденного происшествия 27 февраля на квартире Меченого я рвал себя на части.

Пожалуй, именно эти минуты и были главным моим испытанием после февраля 1980-го.

Где бы я не был, – не давал покоя непрерывный, как удары молоточком по двери, стук изнутри и я снова и снова проигрывал в воображении сцену последней драки Шефа, вспоминал о порванном воротнике рубашки, о словах, брошенных 29 февраля 1980 года Серику

Касенову "Лучше бы его самого убили!".

Как много всуе сказано пустых, никакими реальными действиями, не подкрепленных слов, как много думал, что дороже братьев для меня нет на свете никого, а пробил час, и я не могу отомстить за него.

Сны про Шефа с пустыми глазницами в палисаднике стали для меня неразгаданным поручением. Я понимал, что даже при наличии воли и сил на убийство, – смерть для Бисембаева еще не все. Убить хотел и

Соскина. Бисембаеву нужно еще и другое. Настоящим желанием моим было провести курдайского зверька по всем кругам ада, который бы стал для него возможен, если покалечить его до полнейшей беспомощности. Что для такого быстрая смерть? Родных у него нет, страдать за него некому. Доктор говорил, что у Бисембаева незалеченный туберкулез, по амнистии до конца срока не выйдет, мол, сгинет, сам по себе на зоне.

Но что Доктор? А-а… Какой с него спрос?

Характер у матушки мужской. Виду она не подавала и было бы правильнее понимать так, что мысли о наказании Сайтхужинова и

Аблезова для нее служили санитарным кордоном, способом отгородиться от потери сына. Только один раз на моей памяти она не сдержалась, невольно дав мне понять, что происходило у нее внутри.

Вернулась с мужем Мареком из двухгодичной командировки в Йемен

Клара, старшая дочь дяди Бори.

Клара присела рядом и матушка тихо заплакала.

Поцелуй соловья на рассвете…

Кемпил появился в колхозе через три дня. Бросил рюкзак и поспешил к огурцам. Взяв в руку ком земли, Серик Кулунбаев шел полем.

– Головин! – заорал на всю колхозную бригаду Кемпил. – Ты где? Убью!

Спотыкаясь, навстречу Кулунбаеву бежал секретарь.

– Серик, успокойся. Скажи, что тебе надо?

– Пять рублей.

– Возьми восемь. Больше нет.

– Давай сюда.

– Хочешь, мы тебя и в комсомол примем?

Кемпил рассердился.

– На х…я? Чтобы из меня взносы высасывать?

– Извини… Не подумал.

– За базаром следи!

Год спустя Головин ушел от нас в КГБ. Знал бы Кемпил, куда навострил лыжи комсомольский вожак, возможно тогда бы и не преследовал пацана. Серик Кулунбаев не любит связываться с людьми из органов.

Ламбада

В коридоре Руфа собрал вокруг себя народ.

– Знаете как убили Сомосу? – интригует руководитель группы

– Как? – Вплотную к Сюндюкову придвинулся Фанарин. – Ну-ка, ну-ка! Рассказывай.

– Значит, так… Сомоса ехал в открытой машине. Наши из-за угла стрельнули в него из бузуки… Прямо в голову попали… Сомоса в крови выскочил из машины, схватился за голову… Тут наши опять в него стрелять… из автоматов Калашникова.

"Оппа, оппа, оппа! Оппа!"

"Бузуки" – греческая народная песня. Исполняет ее местный грек

Лаки Кесоглу. Он так часто поет ее по телевизору, что и Руфу нашего запутал.

– Ты что Руфа?! – Хаки негодует. – Во-первых, не бузука, а базука. Во-вторых, ты знаешь, что такое базука?

– Ай! – Сюндюков отмахнулся от Хаки. – Какая разница?

– Большая разница. – Хаки снял очки. – К твоему сведению, базука это гранатомет. Теперь скажи, что будет с твоей головой, если попасть в нее из гранатомета? Схватишься, как Сомоса, за голову?

– Ну… Не знаю… Отстань!

– Не обращай на них внимания, – смеется Фанарин. – Рассказывай дальше. Что делал Сомоса в Парагвае?

– Приехал со своей бабой погостить на это… как там у них… уикенд, что ли… К своему личному другу Стресснеру.

– Погостил… – Фанарин похлопывает Руфу по плечу. – Рафаэль, тебя не собьешь с толку.

Сюндюкова угостили горлодером – кубинскими сигаретами "Партагос".

Кто хоть разок затянется "Партагосом" – в пять минут не прокашляется.

– Конечно. – Руфа невозмутимо пыхтит, как Черчилль гаванской сигарой, термоядерным "Партагосом", и не кашляет.

"Знаешь, мне иногда хочется, чтобы прилетела и упала на нас атомная бомба…".

Х.ф. "На край света". Сценарий Виктора Розова, постановка

Родиона Нахапетова. "Мосфильм", 1979 г.

Перестал читать "Советский спорт", "Футбол", бойкот Олимпиады по фигу. "Запустили бы, наконец, американцы по Советам ракеты

"Трайдент", – думал я, – я бы посмеялся". Власть, государство ни в чем не провинились передо мной, но в поисках виновных я горел желанием помочь американцам. Советы только и умеют, что врать и сортировать людей. Фарисеи.

Чтоб им пусто было.

Меня обуяла ненависть к собственной стране.

Опустели наши дворы…

Иоська познакомил с шадрой. У нее маленькая дочь, она разведена.

Привел к Олегу Жукову. Олежка смотрел открытие Олипиады, мы с ней в другой комнате познавали друг друга. Один раз с ней можно, а так, она такая, каких много. На следующий день позвонила, пригласила домой.

Я не пошел.

Взвейтесь кострами, синие ночи…

В колхозе Кемпил зашугал институтских. Ежевечерние поборы проделали значительную работу: деньги кончились не только у

Головина. И если кто-то думал, что Кемпил собирался веселиться на полевом стане до получения расчета, то он ошибался. Кулунбаеву надоело бесцельно гонять по буеракам яйцеголовых, и он, плюнув на план по сбору огурцов, через неделю отбыл домой.

В лаборатории котельных агрегатов так скоро его не ждали, потому-то его появление на стенде застало Ермека Кокеева врасплох.

– Эй, ученый! – отвязался он на Кокеева. – Что вылупился!

– Серик, если тебе деньги нужны, – залепетал Кокеев, – то сейчас у меня их нет.

– Хохол где?

– Логвиненко?

– Ну.

– У себя.

– Деньги у него есть?

– Должны быть.

Ермеку Кокееву тридцать четыре, пришел в институт с алма-атинской

ТЭЦ. Человек он доверчивый, дома у него жена с двумя дочками и он неизвестно почему думает, что с защитой диссертации жизнь его круто переменится. Над диссертацией Ермек парится, не зная перерыва. Сам по себе он не трус, но при появлении Кемпила теряется.

У кандидата наук Натальи Васильевны Баумгартнер взрослый сын. Ей хоть и за сорок, но личико у нее молодое. Наталья Васильевна на месте не сидит, бегает с бумагами по коридору, согласовывает, оформляет.