Рыцарь из ниоткуда. Сборник (СИ) - Бушков Александр Александрович

К полудню второго дня на юте раздался дикий вопль, и сбежавшиеся вахтенные подняли с палубы Красавчика, правая ключица у него оказалась сломанной. Бугас моментально провел дознание – но Красавчик клялся богом Руагату, старушкой мамой и долей в добыче, что из рамок он не выходил, а всего лишь с надлежащей галантностью и грацией положил руку синеглазке на талию. И обнаружил себя на палубе.

Девчонка разгуливала как ни в чем не бывало с самым беспечным и примерным видом. Сопоставив феномены кухаря и Красавчика, общественное мнение ужаснулось, сделало выводы, и рыжую стали сторониться, насколько это возможно на палубе не самой большой бригантины. Кухарь появлялся в каюте пассажиров, превратив лицо в бронзовую маску, лишенную и намеков на мимику. Бугасу, попытавшемуся было с несвойственной ему неуклюжестью бормотать какие-то извинения, очаровательное рыжее создание мило улыбнулось:

– Не удручайтесь, капитан, я за такие пустяки, вдобавок без приказа, еще никого не убила…

Капитан пошел и напился в компании с зеркалом.

Бугас нападал на идущие с Островов «золотые караваны», высаживал в Хелльстаде искателей приключений, искал клады, закапывал клады, проникал на Дике в поисках пещерного жемчуга, первое прозвище оправдал даже дважды, а второе – трижды[2K52], с горротским корсарским патентом топил снольдерские корабли и наоборот, трижды бегал из тюрем, один раз с каторги и один – с «чертовой мельницы»[2K53], искал в лабиринтах Инбер Колбта Крепость Королей, освоил все виды контрабанды, прямо на рейде Малабы дрался с Джагеддином, два года (когда особенно припекло) обретался на Сильване, где полгода прослужил флаг-капитаном гиперборейского флота и едва не был возведен в дворянство, но потом приговорен к плахе за разные прохиндейства, едва унес ноги и полтора года пробивался более привычным ремеслом, не отягощая себя мундиром. Семь раз его награждали орденами (и трех потом лишили высочайшими указами, но Бугас все равно их носил), четырежды вешали «в изображении», а однажды всерьез собирались набить из него чучело (на той же гостеприимной Сильване). Словом, у капитана «Невесты ветра» была самая обыкновенная, ничем не примечательная биография типичного джентльмена удачи. И он, нутром и нюхом чуявший Необычное, день за днем ждал, когда странный барон наконец признает, что достаточно присматривался и валял дурака, – и предложит Нечто. Капитан заранее готов был согласиться, предвидя, что мелкого или глупого дела этот предлагать не станет.

Но ничего подобного Бугас не дождался. На третий день барон покончил с бумагами и принялся гулять, потребовав корзину вина и виолон. Гулял он серьезно и сосредоточенно, без битья посуды и шума истребляя содержимое корзины, порой брался за виолон, и тогда из каюты неслись приятные, но совершенно неизвестные песни – иной раз даже на незнакомом языке. Дважды, уже к вечеру, он даже плакал – коротко и зло, так что это походило на рычанье пса. Капитану, не единожды с таким сталкивавшемуся (и самому пару раз отводившему душу именно таким образом), уже было ясно, что этот человек то ли спихнул благополучно неподъемное дело, то ли заливает серьезное горе – а то и все сразу, похоже. Капитан пытался как-то связать все это с последними ронерскими странностями, о которых толковали черт-те что, но простоял в Равене всего два дня, занятый погрузкой выше крыши, а все новости, какие залетели в уши, оказались чересчур уж запутанными и сумбурно изложенными. Тетка Чари, похоже, что-то знала, и вообще страшно интересно было, как это ей удалось просквозить аж в графини, но очень уж мимолетно они свиделись.

И Бугас, тихо сатанея от всех непонятностей, посиживал в своей каюте, аккурат по соседству с квартирмейстерской, попивая «Касаточью кровь» и коряво записывая за бароном очередную незнакомую прежде балладу:

Наш век – арена битв… Но как посмели Вы, раб Его, вы – человек, не Бог, Жизнь молодую положить у ног Властителя чертовской карусели? Сильнейшие сломить его хотели, Да не сумели выиграть войну… Я им не ставлю этого в вину. Пусть полегли они, мы следом ляжем. Но кто-то встанет над курганом нашим И в рог бараний скрутит сатану. Не отпевайте ж до поры живого – Проснется жнец, когда зерно взойдет…

Он не унизился бы подслушивать специально, однако переборка была тонкая, а голосище у барона – дай боже. Были моменты, когда капитану все же нестерпимо хотелось унизиться – но останавливал его, прямо скажем, не гонор, а скорее уж предчувствие, что ничего он не узнает, ибо барон не из тех, кто во хмелю развязывает язык. Вот и сейчас он в который уж раз рычал, что не уберег, но отомстит так, что ужаснется сам черт. Но никаких имен и названий, ничего конкретного так и не последовало. Зато последовала песня на абсолютно незнакомом языке, нечто вроде:

Nat zemlej buszujt trawy, oblaka pluvut kudrivy, i odno, won to, chto zprawa, etto ij…

Капитан не понял ни слова, но пригорюнился пуще – от всех непонятностей, вместе взятых. Впервые он был посередине загадки – и она ему не подчинялась. До сих пор он терпел поражения, но это совсем другое дело. Не удалось найти ни Крепости Королей, ни иных кладов – однако это означало лишь, что их следует искать в другом месте, причем тут поражение, это и не поражение вовсе…

На третий день, ближе к вечеру, барон появился на палубе, отыскал Бугаса и вежливо осведомился, нельзя ли раздобыть газет. Бугас без малейших возражений (решив, что эта просьба может и дать ему ключик) повел «Невесту ветра» к ближайшему крупному порту (они плыли уже по Ягартале) и выслал шлюпку с наказом раздобыть все газеты за последние двое суток.

Раздобыли без особого труда, привезли кипу. Барон перебирал их в молниеносном темпе, определенно высматривая что-то конкретное. И отыскал-таки, прочел крайне внимательно, рассмеявшись коротко, жестко, сунул лист синеглазой. Синеглазая столь же вдумчиво это прочитала, улыбнулась и сказала спутнику совершенно непонятную сторонним свидетелям фразу:

– Вот видишь, вас уже двое, так что не скаль ты зубы над моими светлыми мечтами, в самом-то деле…

Когда они направились в каюту (девчонка заявила, что такое дело полагается отпраздновать), Бугас ухитрился непринужденно забрать у рыжей газету, и она небрежно отдала. И тут же впился жадным взглядом в то место, он хорошо запомнил, что оба читали.

Это были новости из Вольных Майоров. Из королевства Арир, если точно.

Там в одночасье все встало вдруг с ног на голову. Некий ронерский герцог (о котором ничего толком неизвестно, даже имя приводилось в трех вариантах), объявив ваганум по всем правилам, вдруг вторгся в пределы королевства с сильным отрядом из Волчьих Голов, Вольных Топоров, каталаунских дворян и прочего пограничного лихого народа. Сметая выставленные впопыхах жиденькие заслоны баронских дружин, они оставляли за собой переполох и пожарища, сжигая маноры, оказавшие сопротивление. И очень скоро местная знать наперегонки бросилась изъявлять герцогу свою полную лояльность, а те, кто находился вдалеке от театра военных действий, увели свои отряды в поместья, после чего король лишился трех четвертей войска. Оставшаяся у него наемная панцирная пехота вышла из игры – она, вообще-то, выстроилась в боевые порядки у столичных предместий, но галопом подскакавший к ним герцог швырнул наземь горсть невиданно огромных бриллиантов и прокричал, что дарит это им на бедность, пусть сделают выводы. Камни оказались настоящими, и пехота мгновенно сделала выводы – боевые порядки вмиг распались, панцирники в жуткой схватке из-за нежданного подарка судьбы принялись истреблять друг друга, и конница герцога, пройдя через них, как горячий нож сквозь масло, помчалась к королевскому дворцу, где и нашел свой бесславный конец Арсар Сорок Второй, оказавшийся последним в длинном ряду Арсаров Арирских. Герцог возложил на себя корону под приветственные крики магнатов – не вполне искренние, быть может, зато громогласные.