Петля и камень в зеленой траве. Евангелие от палача - Аркадий Александрович Вайнер

министра. Кочегаров за столом с дюжиной разноцветных телефонов был и впрямь похож на вагоновожатого: нажимал кнопки на номерном пульте, объявлял что-то по селектору, а кроме того — снимал одну трубку, другую придерживал плечом около уха, третью бросал на рычаг. Очень озабоченный вид был у этого толстожопого монстра.

Враз хлопнули сиденья откидных стульев, генералы вытянулись «смирно» и с нескрываемой завистью воззрились на мое плечо, где покоилась мясная министерская длань.

Боже мой, чего бы ни отдали они на свете, лишь бы поменяться со мной местами и подсунуть свое трепещущее от волнения и любви плечико под сень абакумовской руки!

Они ведь не зря сидели на откидных стульчиках. Не знаю уж, кто это придумал — Ягода, Ежов или Лаврентий — поставить в приемной министра государственной безопасности СССР не обычную дорогую канцелярскую мебель, а полированные откидные стулья. Как в киношке. Чуть привстал, пошевелился не так, забыл, ослабил контроль за местом — хлоп! С сухим треском выскакивает из-под тебя сиденье. И эти юркие ненадежные места добивали их окончательно, потому что все они — два десятка генералов — не знали, зачем их вызвал министр.

По текущим делам? Или с отчетом? С повышением? Или с жутким разгоном? С понижением? Или?..

В прошлом году около этого стола вагоновожатый Кочегаров по приказу министра на моих глазах сорвал с генерал-майора Ильина погоны и отправил его под конвоем в подвал. Блок «Г» внутренней тюрьмы.

И сейчас все пытались заглянуть Абакумову в глаза, понять, зачем их вызвали — за милостью или опалой, угадать, сколько им еще сидеть на откидных стульчиках, — но все напрасно. Абакумов шел со мной в обнимку через приемную, глядя поверх генеральских шпалер — чуть прищурясь, брезгливо и равнодушно.

Выскочил из-за стола Кочегаров, тряся уродливо-жирными ляжками, будто в ватные штаны одетый:

— Никто не звонил, Виктор Семеныч. Все тихо…

Величаво, еле заметно, как настоящий вельможа, кивнул ему Абакумов, подтолкнул меня в распахнутую дверь кабинета и милостиво разрешил:

— Садись… Сейчас по рюмцу врежем…

Хороший был кабинетик у Виктора Семеныча. Ведь вначале планировали не кабинет, а зал заседаний. Зал заседаний правления страхового общества «Россия».

Ох уж эти беззаботные страховщики! От любых бед, от всяческих напастей обещали защитить. Оплатить, компенсировать. Дом шикарный на Лубянской площади отгрохали, зал для правления воздвигли — загляденье. Дубовые черные балки по деревянному потолку, панели на стенах, камин из финского гранита, люстры хрустальные, необъятные.

Вот только с верховным страховщиком, небесным, забыли посоветоваться, и въехал в зал заседаний правления страхового общества «Россия» Феликс Эдмундович Дзержинский. И пошел страховать!..

А за ним — Менжинский.

А за ним — Ягода.

Потом — Ежов.

А теперь восседает за зеленым столом размером с теннисный корт Виктор Семенович, тоже главный страховщик России.

Молодцы-страховщики!

И мы — ребята не промах!

Мы — страховые агенты. Ох и нагнали страху на всю страну, всю житуху державы превратили в сплошной страховой случай, скромное страховое общество «Россия» преобразовали во всемогущее Российское Общество Страха.

Госстрах. Госбезопасность. Госужас.

Одно плоховато: застраховав всех, мы и себя запугали до смерти. Пугая других, сами стоим по горло в ледяной каше ужаса. И никому, и никогда нет отсюда выхода — страховка пожизненная и охватывает все: имущество, волю, членов семей, здоровье и жизнь.

Мир не знал такого страхования…

Абакумов достал из серванта черную бутылку без этикетки, разлил по фужерам, коротко приказал:

— Будь!..

И плеснул в себя янтарную влагу. И я не задержался.

Похрустел министр станиолевой оберткой шоколада «Серебряный ярлык», откусил прямо от плитки и подвинул мне по столу оставшийся кусок.

О неслыханные знаки милости! Что-то серьезное мне предстоит!

— Над чем трудишься? — спросил Абакумов.

— Да есть одна разработочка интересная, товарищ генерал-полковник, — начал я осторожно, мне надо было очень аккуратно прощупать его отношение к делу врачей, пропальпировать его планы. — Человечек некий сигнализирует мне, что евреи наши зашевелились…

Абакумов засмеялся:

— Евреи всегда шевелятся. Профессия у них такая… А чего хотят?

— Пустяков: государственности. Своей республики.

— Так у них же есть? — удивился Абакумов. — Мы ведь им в Биробиджане нарезали область!

— Говорят они, что очень далеко и очень холодно. Хотят в Крыму…

— Что-о? — рассердился Абакумов.

— В Крыму — вместо выселенных татар. Туда, дескать, можно будет легко собрать всех евреев страны и учредить семнадцатую союзную республику.

— А палкой по жопе они не хотят? — спросил меня Абакумов так грозно, словно ходатаем за создание Еврейской союзной социалистической республики со столицей в Севастополе выступал именно я.

— Наверное, не хотят, — смирно ответил я и добавил: — Но дать крепко придется.

— А кто там да кто?..

— Большинство почему-то врачи, медицинские профессора. Несколько литераторов. Какие-то инженеры…

Конечно, я не был ходатаем за создание Еврейской республики. Я был просто создателем этой воображаемой страны. Она мне была нужна как постамент под мой художественный шедевр — заговор врачей с целью убийства Великого Пахана.

Поэтому я велел своему агенту, журналисту-осведомителю Рувиму Заславскому, распространить идею Еврейской республики в Крыму среди жидоинтеллигентов, поясняя, что эта идея, мол, исходит от властей. Мол, во-первых, из дипломатических соображений, во-вторых, с целью противовеса сионистскому влиянию Израиля и, в-третьих, для окончательного успешного решения еврейского вопроса — власти заинтересованы в создании процветающей республики евреев в Крыму. И надо, чтобы представительная группа видных евреев обратилась с соответствующей просьбой к Пахану. А он, мол, конечно, разрешит, тем более что шикарный полуостров, можно сказать сплошной курорт, после изгнания оттуда предательской татарвы совершенно пустует.

Среди евреев, как это неудивительно, тоже дурачья немало. И несколько таких еврейских недоумков сразу же купились, увлеклись, размечтались. А увлекшись, помчались, как наскипидаренные, к своему главному фактотуму пред лицом Пахановым — Мудрецу Соломоновичу Эренбургу.

Ну а этот смрадюга, меня не дурее, выслушал их, прочитал уже составленное письмо на Высочайшее Паханово Имя и молвил:

— Вы хотите гетто? Вы его получите. Но не в Крыму, а много северо-восточнее…

Но радетелей еврейской государственности не остудил.

— Значит, охота, говоришь, евреям перебраться к теплым морям? — спросил Абакумов и поцокал языком.

Зазвонил на столе телефонный аппарат, слоново-белый, с золотым гербом на диске.

— Абакумов слушает! — И сразу даже привстал от усердия. — Слушаю, Лаврентий Палыч, слушаю!.. Есть!.. Да, конечно… Так точно!.. Незамедлительно распоряжусь… Слушаюсь… Безусловно, сделаю… Виноват… Люди подводят иногда… Все выполню лично… Есть…

Трубка буркотела, клубилась взрывами кавказского гортанного матюжка, искрилась вспышками верховного гнева Лаврентия.

И вдруг Абакумов, не обращая на меня внимания — забыл он обо мне или доверял так? — сказал со слезой:

— Лаврентий Палыч, дорогой, вы же