Солнечная Сторона - Сергей Эс

Из эпилога к Книге второй

Однако, дорогой читатель, здесь я должен прерваться и сделать одно необходимое в такой ситуации отступление. Без него дальнейшее повествование может оказаться затруднительным для чтения. Дело в том, что далеко не каждому читателю покажется возможным (даже по меркам фантастики) то открытие, которое сейчас сделал Борис. И поэтому стоит отдельно рассказать об одной встрече, на которой эта «нереальная» идея и была выкристаллизована.

Я дописывал эту повесть летом 2001 года. Жена и дети в это время отдыхали в солнечной Грузии. Младшая дочь была там в пионерлагере, и жена со старшим сыном выехали туда, чтобы быть рядом с ней. Они отдыхали там дикарями, поскольку мы не смогли купить путевки ни в один из кавказских санаториев. Увы, летом на юг съезжается отдыхать почти весь Союз.

Практически закончив работу над своим произведением, я отправил черновой вариант одному своему знакомому, у которого консультировался по научным вопросам. Он жил в том самом Грозном, где жил и один из моих героев, и поэтому я связался с ним по электронной почте. Не дожидаясь ответа на свое письмо, я уже через день выехал к нему, совместив эту поездку с одной из своих командировок.

Грозный, как всегда, порадовал меня уютом и опрятностью. Его красивые здания и ухоженные улицы, утопающие в море цветов, дышали спокойствием и благодушием. Удивительно, но здешние жители сразу узнавали во мне приезжего, приветливо улыбаясь и охотно откликаясь на просьбу показать дорогу.

Поскольку я приехал без предупреждения, я нашел своего знакомого за работой в библиотеке, где он корпел над хроникой.

Мы с приятелем очень давно не виделись, и наш бурный разговор коснулся самых разных тем. После череды воспоминаний о наших последних встречах мы перешли, наконец, к моей повести.

— Ты вновь в своем репертуаре, — сказал Руслан (так звали моего приятеля), — по ходу повести коснулся многих интересных тем, но ни одну не развил. По каждой из них можно написать самостоятельное произведение. У тебя и живые существа на Солнце, и пирамиды на Плутоне, и мифическое существо Ба-Бай… Это же надо такое выдумать — прапрадедушка всех леших, домовых, кощеев!

— А эта тень Колеса Истории, — продолжал мой приятель. — Она у тебя обозначена лишь штрихами — криминальная казнь и звуки войны, которые доносятся до уха только одного человека. Я до самой последней страницы надеялся прочитать, что это за теневой мир, но увы! Может, ты мне разъяснишь, что это за война идет у тебя там, в параллельном мире?

Я начал было говорить, что взрывы и развалины — это аллегория, что на самом деле не предполагалось писать о войне, что это своеобразное дополнение к образу Бориса — это его видения, которые характеризовали внутреннее состояние героя, но Руслан остановил меня.

— Погоди-погоди! — сказал он. — Это все не то! Если ты сам не хочешь развивать эту тему, дай мне попробовать! Я украду ее у тебя. У меня просто руки зачесались написать антиутопию.

— Представь себе, — вдруг разгорячившись, заговорил он, — что в определенный момент истории происходит расщепление Времени. История отбрасывает в сторону параллельную ветвь, в которой собираются наихудшие человеческие пороки. Для того, чтобы нормально развиваться, однажды ей понадобится очиститься от накопившегося зла. Девяносто первый год и можно выбрать для этой развилки. От нормального течения истории отделилась тупиковая ветвь, у которой нет будущего. Оказавшиеся в ней персонажи познают Агонию — гигантскую Агонию ветви Времени, растворяющейся в Небытии.

— Это, кстати, — продолжал Руслан, — хорошо вписывается в твою сюжетную линию. Дар попав в ту тупиковую параллель, не может не погибнуть там практически сразу же. Его образ несовместим с тем миром, для которого становится нереальной его далекая солнечная история. Ведь сама эта история — как бы образ светлого будущего. Образ Солнца очень хорошо его передает — это и свет, и чистота, и мощь. В той же тупиковой ветви, о которой ты смутно упомянул, властвует другое, и там просто нет будущего. Никакого будущего!

Он поднял глаза на потолок библиотеки.

— Красивый зал, — переменил он вдруг тему. — Я часто здесь работаю. Я ведь на четверть чеченец. Здесь моя малая Родина. Там в горах, в аулах у меня много родственников. Как-нибудь свожу тебя туда.

Он на минуту задумался.

— Да, ты прав, — сказал он. — Война в том мире не может быть войной в обычном понимании этого слова. Но это не просто аллегория, это должна быть все-таки война, но неясная, странная война.

— Да не нужна в этой повести война, — сказал я с досадой. — Откуда она возьмется? Кто ж на нас в конце двадцатого века нападет?

— Кто нападет? — приятель пожал плечами. — Никому нападать не придется! В том и будет заключаться странность войны, что она возникнет из ничего. Как ты не поймешь?! Это же Агония, а Агония с большой буквы не может протекать без войны. Никто не сможет понять, из-за чего и с кем она ведется. Она будет везде и всюду, явно и неявно. Даже для явной войны повод в антиутопии не должен быть каким-то слишком серьезным. Ну, если хочешь, можно придумать и его. Можно найти какое-нибудь обоснование и стрельбе, и бомбежкам, и самым настоящим военным действиям, но по законам жанра антиутопии, чем абсурднее будет это обоснование, тем лучше. Например, предположим, — он на мгновение замолчал, выдумывая варианты, — предположим, что чеченцы вдруг решат отделиться от Чечено-Ингушетии, а затем и вовсе выйти из Союза, а Кремль в ответ начнет все здесь бомбить!

И он вдруг засмеялся. В любой другой ситуации смех по поводу бомбежек был бы неуместен, но его выдумка об отделении от Союза целой республики получилась настолько нелепой, что от улыбки не удержался и я.

— А, представляешь, — проговорил он, продолжая смеяться, — в это же самое время американцы, например, будут бомбить Белград! Бомбить только оттого, что им покажется, что Косово — это уже не Югославия.

И он просто залился смехом. Я тоже не выдержал.

— Нет, — сказал я через минуту, — ты явно перебрал в своих выдумках. Прямо-таки, не мир, а сплошные фашистские режимы у тебя получились. Ты же сам на четверть чеченец, какую часть от себя отделять будешь? А Югославию зачем задел? В Косово такой грандиозный фестиваль студентов прошел! На рубеже веков! Это было так символично! Такая благодатная тема для работников пера! А ты — бомбежки!

— И с американцами, — добавил я, — ты зря так загнул. Обидятся они на твой роман. О себе сочиняй, что угодно, но не трогай иностранцев. Нарвешься на международный скандал.

— Пожалуй, ты прав, — еще улыбаясь, сказал приятель. — Что-то занесло меня в моих фантазиях. Агония Агонией, но фантастика не должна далеко уходить от реальной жизни, иначе она становится нечитабельной. В возможность таких войн никто не поверит. Не в то время живем. Надуманный получится сюжет.

— Ну ладно, ладно! — я не заметил, как мы поменялись ролями, обсуждая не мою повесть, а его залетные фантазии. — Даже, если не будет войны, как ты будешь описывать скопище зла? В том параллельном мире мы ведь тоже с тобой окажемся. Не именно мы, а наши параллельные двойники. Неужели «параллельный я» буду спокойно переносить все, что вокруг начнет твориться? Я же знаю себя. Я же воспитан в этом мире, по крайней мере, до твоей развилки 1991-го года. И не только я. Возможно ли торжество зла, когда тот мир населяют точно такие же «мы», неужели «мы» ему не воспротивимся?

— Там будем не только мы с тобой. Там будут и «другие». Зло вырвется наружу. Преступники воцарятся в обществе, захватят в нем власть. Они выстроят целую систему пробуждения в людях самых низменных и гадких инстинктов, целую систему навязывания пороков. Это будет взрывное буйство пороков: убийства, подлость, предательства, когда все лучшее в людях либо спит, либо парализовано. Это будет Зло без тормозов и не где-то в средних веках, а рядом, в исполнении тех же самых лиц, которые в нормальном мире ведут себя совершенно иначе. Зло сумеет так организоваться, что ни ты, ни я и никто другой не смогут в том мире что-либо сделать. И даже, может быть, кто-то из «нас» не выдержит и перекинется к «ним».

— Ну уж дудки!

— А что ты сделаешь? Пойдешь с гранатой на амбразуру? А где эта амбразура? Была бы она реально, в каком-то конкретном месте — было бы проще всего! Но Зло воцарится во всем — даже в законах и символах.

— Ты даже не представляешь себе, — продолжил он, нахмурившись, — как оно изобретательно. Оно воплотится в красивых, привлекательных вещах. Оно станет неразличимым, оно примет обличие добра и даже справедливости. С ним все свыкнутся, исчезнет иммунитет против него, и, более того, именно оно будет казаться естественным. На фоне его блеска наш более спокойный и не такой праздно-разгульный мир будет видеться отмершим и архаичным. Самая большая трагедия этой антиутопии будет в исчезновении защитной реакции против зла. Оно станет фатально непобедимым.