Чужак с острова Барра - Фред Бодсворт

— Все это уже позади. Я постараюсь забыть об этом. Мне будет труднее забыть, если все время об этом болтать.

В ее голосе уже не было прежней мягкости, он звучал сурово и жестко.

— А вы не боитесь, что вам будет ужасно одиноко, когда вы останетесь в этих дебрях, отрезанная от всего мира, бок о бок с людьми, которые, вероятно, читают одни только комиксы?

— Они не читают комиксов. Они не умеют читать. А я и так всю жизнь была одинока.

Рори пожал плечами и улыбнулся. Она вновь посмотрела ему прямо в лицо, но не ответила на его улыбку.

— Ну ладно, — сказал он. — Пойдемте подкрепимся немножко. Можно мне вас пригласить?

— Нет, спасибо. Мне не хочется.

— Знаете, время ленча давно прошло. Еще два часа назад.

— Нет! Я не хочу! — она произнесла это громко, и в ее голосе прозвучала резкая, почти истерическая нотка. Глаза ее сузились и гневно сверкнули, потом она раскрыла книгу и вновь углубилась в чтение. Рори понял, что она считает разговор оконченным.

— Очень сожалею... мисс Биверскин, — сказал он и не спеша поднялся. — Быть может, мы встретимся как-нибудь.

Она быстро подняла голову, кивнула и сказала:

— Может быть.

Рори напрасно надеялся, что она улыбнется.

Он пошел в буфет, взял стакан молока и сандвич с омлетом. Неужели в здешних краях такое уж прегрешение пригласить девушку на ленч? Она так разъярилась, будто он предложил чуть ли не переспать с ним в Мусони сразу по приезде. Он недоумевал, чем вызвана вся ее горечь. И еще он думал, встречал ли он когда-нибудь человека, о котором захотелось бы знать столько, сколько о ней.

Раскачиваясь из стороны в сторону, поезд мчался теперь по плоской болотистой равнине, тянувшейся вдоль берега и незаметно спускавшейся к заливу Джемса. Отсюда начинались бескрайние топи, раскинувшиеся в северной части провинции Онтарио на сотни тысяч квадратных миль. Это и привело сюда Рори — огромная сеть здешних озер и поросших мхом болот служит  местом  гнездовья  для  несметных тысяч  канадских гусей. Скопляющаяся на поверхности влага очень медленно уходит в почву, и громадные участки так пропитались гнилой стоячей водой, что здесь не могут расти никакие деревья.  Там,  где попадалось хоть малейшее возвышение и почва была посуше, торчали хвойные деревья, но по всей остальной низине встречались лишь редкие островки чахлых лиственниц, рассеченные загогулинами хлюпающих сфагновых болот. День выдался теплый, но по мере того, как поезд катился все дальше на север, все заметнее становилось, что весна и зима еще боролись за власть над пробуждающейся землей.  На болотах едва начала пробиваться первая зелень.  Реки очистились ото льда, но на прудах и озерах, где не было течения, которое бы взломало его, серый, потрескавшийся лед упрямо противился лучам весеннего солнца.

Проглотив сандвич, Рори вернулся на свое давнишнее место. Теперь не стоит спешить, но, когда они прибудут в Мусони, он снова отыщет Кэнайну Биверскин и предложит поднести ее вещи.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ 

Кэнайна Биверскин уткнулась в книгу, лежавшую у нее на коленях, но буквы расплывались перед глазами. Она проголодалась, но теперь, после того, как сказала молодому биологу, что не хочет есть, не могла пойти и купить себе сандвич. Она не хотела снова встретиться с Рори. Он и так задал ей слишком много вопросов, а она разболталась.

Решение вернуться на берег залива Джемса и начать все сначала далось ей нелегко, досталось мучительно и трудно, и дороги назад не было. Путь, по которому предстояло идти, ясно вырисовывался перед ней, но теперь этот  Рори Макдональд —  такой красивый,  такой логичный,  такой всепонимающий — внезапно возник перед ней, будто неожиданный обвал преградил ей дорогу.

То немногое, что он рассказал о себе, неприятно напоминало ей собственную ее историю — судьбу души, задыхавшейся в бесплодной, чуждой умственным интересам среде и восставшей против нее, с той только разницей, которая сразу бросалась в глаза и одна лишь имела значение: Рори Макдональд выиграл свою битву, а она проиграла.

Больше всего она страшилась встретиться с Рори в Кэйп-Кри именно этим летом,  в тяжелые, изнурительные месяцы, когда ей придется вновь приноравливаться к  примитивному существованию соплеменников.  Рори Макдональд будет резко выделяться среди ее земляков, потому что в Кэйп-Кри ценность мужчины измеряется только тем, сколько бобров изловил ты за зиму. Он же будет слишком красноречивым посланником того мира, о котором ей надо позабыть навсегда.

Она вновь глянула на книжку, лежавшую на коленях. Уж если собираешься покинуть тот мир, чего ломать голову над его проблемами. Кэнайна не находила ответа. Ум ее метался в смятении. Она с раздражением швырнула книгу на пустую скамейку напротив. Вот тебе, подумала она, прощай, отныне она станет мускек-овак, одной из болотных кри, и все. Это название значило "Те, Что с Болота", и она давно уже не называла себя так.

Кэнайна Биверскин завершила полный круг и вновь оказалась на том самом месте, где начала семнадцать лет тому назад. Она ехала тем же поездом, только в противоположном направлении, и, хотя ей тогда было всего четыре года, подробности той поездки с пугающей четкостью всплыли в ее памяти: вспомнилась добрая женщина с белой наколкой на волосах, в белом платье и с белой кожей, говорившая на непонятном языке; вспомнился Паюксис, ее маленький грязно-бурый плюшевый мишка с одной только передней лапой, вспомнилась хрупкая, испуганная девочка из племени кри, скорчившаяся под одеялом на вагонной скамейке и харкавшая кровью, — в ее впалую грудь вонзилась острым кинжалом боль. Теперь, семнадцать лет спустя, та чахоточная девчушка казалась ей совершенно чужой, и Кэнайне с трудом верилось, что то была она сама.

От предшествовавших той поездке времен память сохранила только два случая. Первый — собрание в крохотной церковке в Кэйп-Кри, когда миссионер раздавал им игрушки и сказал, что белые детки послали их потому, что любят своих маленьких братиков и сестричек из племени мускек-овак. Кэнайне тогда еще не было четырех лет, но она ясно помнила высокого, стройного, седовласого миссионера и как он стоял в церкви у всех на виду, вызывал поодиночке всех ребят и совал каждому в руку игрушку из большого фанерного ящика. Кэнайну вызвали одной из последних, и она все боялась, как бы он не забыл про нее. Когда наконец прозвучало ее имя, игрушек осталось совсем мало. Трепеща, она вышла вперед. Миссионер наклонился и, казалось, целую вечность рылся в огромном ящике, пока наконец разогнул спину и протянул Кэнайне плюшевого мишку. Она прижала мишку к груди, беспредельно счастливая, потому что это была ее первая игрушка.

Белые дети, наверное, очень добрые, подумала она, раз они подарили свои игрушки детям мускек-оваков. Она долго не замечала, что плюшевый мишка был ужасно грязный, что его шкура лопнула во многих местах и оттуда торчала белая вата и что у него осталась только одна передняя лапа. Но, когда она наконец заметила это, она нисколько не огорчилась, потому что успела уже полюбить его так крепко, как свою маму. Она окрестила его Паюксиспитонзис, что на языке кри означает Однорукий Малыш, но вскоре стала для краткости называть его просто Паюксисом, то есть Малышом.

Кэнайна смутно припомнила, что уже тогда ее мучил кашель.

Ее вторым воспоминанием было воспоминание о белом корабле, который в одно прохладное июльское утро привез в Кэйп-Кри доктора и медсестру, — тогда ей уже исполнилось четыре года.

— Корабль! Корабль!

Этот клич раздался, когда корабль едва заметным серебристым пятнышком показался на горизонте и дети, возбужденно сопя, побежали по берегу встречать его. Кэнайна тоже пустилась со всех ног, несмотря на жгучую боль в груди. Корабль подошел поближе, пыхтя, поднялся вверх по устью реки Киставани и подошел к причалу Кэйп-Кри; на берегу в полном молчании, сгорая от любопытства, столпилось все индейское население поселка, примерно четыреста человек. На борт поднялся миссионер в долгополой, черной, развевающейся на ветру сутане, и вскоре он появился в узких дверях каюты вместе с врачом и сестрой и обратился к индейцам с речью на их родном языке.

Правительство, сказал он, прислало сюда доктора и сестру, чтобы они всех осмотрели и вылечили больных. Многих из вас мучает кашель и боли в груди; это очень дурная болезнь, сказал он, болезнь белых людей, против которой люди мускек-овак беззащитны, потому что тела их не привыкли к болезням белого человека. Она уже многих убила, и белый доктор и медсестра приехали, чтобы никто из них больше не помер. Некоторым из них, тяжело больным, которые харкают кровью, придется поехать далеко на юг, в государственную больницу, там есть очень сильные лекарства. А когда болезнь пройдет, правительство привезет вас назад, и вы вернетесь к своим семьям.