История одиночества - Дэвид Винсент

себя он – неизбежный продукт абсолютного одиночества. «Мои злодеяния, – объясняет он, – порождены вынужденным одиночеством, мне ненавистным…»[265] На «ледяном плоту» он отправляется «дальше на север», чтобы там «воздвигнуть себе погребальный костер и превратить в пепел свое злополучное тело»[266].

За десятилетия, последовавшие за злоключениями Аластора и Франкенштейна с его чудовищем, ландшафт, по которому они путешествовали, приобрел более щадящий, пусть и все еще драматичный, вид. До последней трети XVIII века «цивилизованное существо, – писал Лесли Стивен, – могло, если угодно, смотреть на Альпы с безраздельным ужасом»[267]. Но постепенно возникла новая чувствительность – под влиянием страсти Руссо к неосвоенным пейзажам, куда он и его вымышленные герои могли сбежать из болезненного мира городской цивилизации[268]. Прославлялись горы, и потоки, и бескрайние виды, и все больше акцент ставился на том, чтобы взбираться на вершины гор, а не просто наслаждаться их видом, глядя снизу вверх. В 1786 году состоялось первое публичное восхождение на Монблан, и стала появляться «изыскательская» литература, в которой отмечались выдающиеся восхождения и содержались рекомендации для тех, кто хотел совершать собственные экспедиции[269]. Однако в гужевую эпоху альпийский регион оставался недоступным для всех, кроме горстки британских путешественников и писателей, которые могли позволить себе затяжной европейский тур. Все изменилось с постройкой железных дорог через Францию, а в 1844 году – и в саму Швейцарию. Теперь альпинистская экспедиция могла быть частью ежегодного месячного отпуска, доступного юристам, священнослужителям, ученым и редким активным предпринимателям. А поскольку большинство вершин еще не были покорены, наступил золотой век исследования Альп.

В физическом плане викторианское восхождение на вершины было почти исключительно социальным, а не одиночным делом. Впрочем, конечные станции железной дороги все еще находились на некотором удалении от высоких гор, поэтому все же была возможность для долгой уединенной прогулки через долину до места восхождения[270]. Шотландский гляциолог Джеймс Форбс, путешествовавший по Альпам двадцать семь раз, преимущественно в одиночку, прославлял побег от напряженной жизни такими словами:

Я всегда чувствую удовлетворение и свободу от ограничений, едва приближаюсь к этим горам и их бодрящей атмосфере, которая развеивает тревогу и приглашает к долгому усилию. Какое, право, это раздолье для тех, кому профессиональные и иные заботы и даже сами обычаи общества, в коем те часто бывают, оставляют на протяжении большей части жизни лишь по несколько часов кряду, никогда не целые дни, которые можно назвать своими, чтобы оказаться на новом месте, где сам распоряжаешься своим временем – никаких перерывов – никаких звонков, приглашений или обязательств – никаких писем, которые нужно написать или получить, кроме тех, что будут приятны, – в окружении природы в величайших ее формах, радующих глаз и при этом доставляющих еще более острое удовольствие уму благодаря интересу к проблемам, которые предоставляет она для решения![271]

Однако ни один серьезный альпинист не пытался взобраться на трудную вершину в одиночку. Маршруты были слишком неиспытанными, а техники и оборудование – слишком примитивными[272]. Кроме того, сертифицированные местные гиды были хорошо организованы и делали все возможное, чтобы заставить растущий поток английских туристов воспользоваться их услугами. В горы поднимались партиями – в нескольких смыслах этого слова[273]. Компании друзей приезжали из Англии, встречались с местными помощниками и, сцепленные вместе, выдвигались в путь, неся между собой не только снаряжение, но и обильные запасы пищи и алкоголя, которые можно было употребить на вершине и на привалах. «По собственному опыту, – писал адвокат Томас Хинчклифф, – и по опыту нескольких моих близких друзей могу с полной уверенностью сказать, что мы всегда находили процессы трапезы, выпивания и курения чрезвычайно удовлетворительными на высочайших из вершин, которых мы достигали»[274]. Затем альпинисты спускались и возвращались в гостиницы – праздновать в окружении жен и друзей, которые весь день стояли на балконах и наблюдали в телескопы за их победоносным походом. Викторианский мужчина из верхушки среднего класса нашел себе новую игровую площадку. Женщины, за редким исключением, просто ждали их благополучного возвращения[275].

Уединение в горах было состоянием души. Прежде всего это касалось пустоты пейзажа. Закаленные альпинисты дистанцировались от все возрастающих толп туристов, привозимых Томасом Куком и собирающихся в долинах. Суть предприятия состояла в том, чтобы сбежать от компании и окунуться в «страшное одиночество Альп»[276]. Как бы ни были заполнены курорты, выше снеговой линии не было ни людей, ни их материальных следов. Не было пока еще ни фуникулеров, ни обозначенных маршрутов; не было или почти не было следов более ранних восхождений. Здесь можно было, как и Клэру в Хелпстоне до огораживания, встретить природу такой, какой она была в минуту сотворения.

Мотивы, стоявшие за уходом из городов в горы, содержали в себе отголоски прославления одиночества Петраркой, чье восхождение на Ванту в 1335 году считается первым восхождением на гору ради вида с вершины[277]. Альпинисты были образованными людьми, имевшими свободный доступ к литературному рынку. Их многочисленные тексты были построены на контрасте между пунктами отправления и назначения. Каждым двигала потребность вырваться из дряблой, разлагающей культуры перенаселенной, коммерциализированной цивилизации. «С большим рвением, чем когда-либо, – писал Лесли Стивен, – обращаемся мы от всевозрастающей толпы респектабельных людей к диким скалам и ледникам, к незагрязненному воздуху Верхних Альп»[278]. В 1859 году Blackwood’ s Edinburgh Magazine дал рецензию на первую подборку альпинистских мемуаров, опубликованных созданным незадолго до того Альпийским клубом. Согласно выводу рецензента, «декорации», в которых осуществляется эта активность, обеспечивают труженику

сверхцивилизованного мира величайшую из достижимых перемен. Из чада городов и неподвижного воздуха степей он переносится в районы свежести и жизненной силы, где самый воздух, кажется, производит некое безвредное отравление. По железным дорогам, которые, в общем, враждебны суровой физической жизни, он словно по волшебству за считанные часы и за небольшую плату уносится прочь в прекраснейшие уголки земли[279].

Сопутствующей перспективой был личный вызов. Хотя в альпинистских мемуарах и уделялось должное внимание значению команды для успешного восхождения, основной их темой все же был риск, взятый на себя рассказчиком. Альпийская вершина стала в середине Викторианской эпохи ключевым испытанием мужественности. «Здесь, – писал тот же рецензент, – есть два важнейших элемента риска, а именно – опасность и неопределенность; первая угрожает покорителям высоких гор, а вторая связана с неизведанными путями, открытие которых и составляет искомую награду»[280]. Это был сугубо национальный атрибут. Комментаторы с удовлетворением отмечали, что большинство первых восхождений альпийского «золотого века» было совершено британскими альпинистами, несмотря на присутствие в этом регионе большого числа альпинистов из разных европейских стран.