Недожитая жизнь - Зое Дженни

— Куда ты только захочешь, — сказал Кристиан и на четвереньках пополз вокруг кострища. — Я женюсь на тебе, если ты мне пообещаешь, что не будешь есть своих детей, — сказал он.

Вместо ответа она жарко впилась ему в губы.

— На двоих нам тридцать три года; впереди у нас целая жизнь, — сказала она, откинула назад голову, и заходящее солнце осветило ее смеющийся рот.

А потом Айсе танцевала на выступе скалы и вспоминала о Зафире, как детьми они где-то в этих краях играли в свадьбу и обещали друг другу никогда не разлучаться. А потом она вспомнила о Сезен, — она останется лучшей ее подругой, даже если им не суждено больше свидеться. Об Ате, которая отныне вынуждена в одиночестве навещать своего умершего мужа. О Маттео, который скоро уже отправится в свое большое путешествие, а она должна еще отослать ему свой дневник и ключ от ателье; потом она думала об отце и о матери, которые уже наверняка разыскивают ее. Со всеми ими она была связана, невзирая на разделяющее их расстояние в сотни километров, и в вечерних сумерках она пела для них свой стих и желала, чтобы они были так же счастливы, как она сейчас.

Она сама и птица, и гнездо,и взмах сама, сама же и перо,сама и воздух, и сама полет,сама добыча, и сама копье,она и ветвь, и плод —и птица, и гнездо.

На следующее утро Кристиан поставил на лужайке стул и ржавыми ножницами, которые Айсе отыскала в хижине, остриг ей волосы.

— В таком виде тебя никто теперь не узнает, — сказал он, держа в руке ножницы.

Айсе потрогала голову, которая показалась ей голой.

— Ты обнажил меня, — сказала она, — как ни один человек еще не обнажал другого, — и посмотрела на волосы, черной безжизненной массой лежавшие на земле.

Затем, взяв сумку, Айсе в последний раз отправилась в деревню. В маленьком почтовом отделении она вложила в объемистый конверт тетрадь в голубом переплете и ключ.

«Дорогой Маттео, — набросала она в короткой записке. — Я обещала показывать тебе все, что записываю. Но я не могла отдать тебе свою тетрадь в голубом переплете, потому что она была мне необходима. Теперь я в ней больше не нуждаюсь, потому что счастлива. Однажды ты сказал, что я свободна. Но мы все свободны, если хотим этого. Возможно, мы когда-нибудь опять встретимся — где-то на белом свете. Твоя царица ночи».

Она запечатала конверт и просунула его в окошко.

— Что там внутри? — поинтересовалась женщина за стеклом. — Таможенные формальности, — пояснила она.

— Там тетрадь, — ответила Айсе.

— Следовательно, беспошлинно, — сказала женщина, поставила крестик на зеленой таможенной марке и проштемпелевала конверт.

Когда Айсе вышла с почты, на небе сгустились темные облака. Загремел гром, и она ускорила шаг. Подул ветер, вдали прокричал сарыч. Ей на лицо упали первые капли. Пахло сырой листвой, и ветви деревьев качались на ветру.

Дождь уже залил кострище, когда Айсе вышла на поляну. Кристиан сидел за столом в хижине, склонившись над картой. Он натаскал в дом дров и сложил их возле камина.

— Что теперь будет с маленькими змеятами? — спросила Айсе.

— Они утонут, — сдержанно ответил он, не отрывая взгляда от карты.

Айсе испуганно уставилась на него.

— Нет, они конечно же выживут, — сказал он.

Она встала позади Кристиана и ладонями закрыла ему глаза.

— Что ты видишь? — спросила она.

— Молнии, белые молнии, больше ничего.

Дождь забарабанил в окна. Стало темно. Они устроились перед маленьким пламенем камина, в то время как за стенами хижины громыхали мощные раскаты грома, выл и свистел ветер, катились камни, — с каждой минутой погода резко ухудшалась.

Утром Айсе проснулась с мокрым лицом — тек потолок. Они подставили таз и передвинули кровать. К полудню стало еще темнее, и Кристиан поднялся.

— Пойду-ка взгляну, что там делается, — сказал он и приоткрыл дверь. Однако из-за стены дождя невозможно было что-либо разглядеть. Ветер неприветливо ударил в лицо, как будто хотел загнать его обратно в хижину. Кристиан быстро захлопнул дверь и снова забрался в теплую постель.

— Да там просто буря, — сказал он. — Даже вставать не стоит.

Стены трещали. Град и раскаты грома создавали такой грохот, будто на крышу сыпались камни. Ураган сотрясал хижину.

— Когда мы утром проснемся, опять будет голубое небо, — пообещал он, — и мы отправимся в Италию.

— Я больше не хочу вставать, — сказала Айсе. — Хочу вечно лежать рядом с тобой в постели и раскачиваться, забыв обо всем.

Они с головой укрылись одеялом. Было тепло; сплетя пальцы, они поцеловались и замерли так, погрузив язык в теплый, влажный рот другого, в то время как снаружи вырывало с корнем деревья и далеко наверху, подмытый водой, почти безлесый откос медленно отделялся от горы. Они громко пели в своей хижине, стараясь перекричать бурю. На кровати, словно на покачивающемся челне. Они соскользнули с кровати на мокрый пол. Таз давно переполнился, и вода разлилась по всей хижине. Огонь в камине погас. Но они этого не заметили. Грязевая лавина, двигая перед собой землю, булыжники и деревья, превратилась в гигантский холм, который, погребая под собой всё, подхватил хижину и, будто могучими руками, высоко поднял ее и передвинул вперед, поддержав несколько мгновений на поверхности, прежде чем ее беззвучно поглотила масса земли.

Я хотела б уйти, уйти так далеко, как только можно. Но не туда, не в то место, куда они запланировали меня отослать, когда мое время здесь подойдет к концу. Я ни за что на свете не подчинюсь им и не сделаю того, чего они требуют. Но об этом я не скажу никому, даже Маттео.

Такой была последняя запись в голубой тетради Айсе. Маттео снова и снова перечитывал ее. Сейчас он положил тетрадь в ящик письменного стола и запер его на ключ.

Маттео посмотрел на постель, на простыню, к которой со времени исчезновения Айсе он больше не прикасался. Одеяло по-прежнему лежало в сотнях складок, так, как она оставила его, в спешке откинув. Рядом с кроватью пустая бутылка из-под вина. Маттео улыбнулся винному пятну на ковре, хотя и удивился, как это могло случиться.

Маттео было грандиознейшее стихийное бедствие за последние десятилетия. Озеро вышло из берегов, город оказался под водой. Люди потеряли свои дома и вынуждены были эвакуироваться. Стволы деревьев приходилось убирать с улиц с помощью вертолета.

Тела их не были найдены.

Маттео навестил Зафира в больнице. Он трое суток пролежал в коме и еще не знал, что случилось с его сестрой. Ахмет и Антая собирались рассказать ему обо всем лишь после того, как он выпишется из больницы и снова будет дома.

Сезен переехала в другой город. Она никогда больше не вернется сюда, сказала она. Еще она прислала Маттео фотографии: Айсе, позирующая в своей комнате. Волосы развеваются, будто от встречного ветра. Айсе, стоящая у окна, танцующая перед телевизором в вишнево-красной ночной сорочке, запустив руки в волосы, точно собираясь вырвать их от удовольствия. Айсе в кабинке в школе, с улыбкой читающая письмо.

Маттео поднялся и открыл окно. Дни снова стали короче. По реке плыли листья. Наступили вечерние сумерки.

Маттео включил компьютер. Постукивание клавиш под его пальцами тихо отдавалось в ателье.

«Айсе, любви моей жизни, посвящается», — написал он, и потом начал:

«Это была быстро отцветшая жизнь, которая оборвалась в предутренние часы. Она ярко вспыхнула на короткое мгновение, чтобы на вершине страстного желания навсегда угаснуть. Она прожила как царица ночи, цветок, который распускается на один-единственный час, чтобы пролить свое благоухание.

Но что такое долгая жизнь, в которой одно событие, точно звено цепи, непосредственно следует за другим, всегда с одинаковым интервалом? События с предсказуемыми потрясениями. А что, если ничего не происходит, и тогда останутся только воспоминания о существе, которым ты был однажды, когда был еще достаточно молод, чтобы уметь отчаянно полюбить?»

Благодарю своего отца, Маттиаса Енни, за материальную поддержку, поощрение и стимулирующую критику — без этого я не написала бы ни одной книги. Своего брата, Каспара Енни, за верность и мужество. Артура Кона за его постоянное подбадривание и советы. Роберта Шнайдера за телефонные разговоры одинокими римскими ночами, за правильные вопросы и за тихие дни в синей деревне. Хюлью Канга за беседы и гостеприимство в Стамбуле. Рюди Шиссера за светлую комнату в гостинице «Три волхва» в Базеле, где я могла писать спокойно, без помех. Инго Хассельбаха за полезную и увлекательную беседу. Незнакомого кельнера в «Мандзини» — единственного настоящего друга, встреченного мною в Берлине, — за множество предложенных «Беллини» во время творческого кризиса. Майю Бюлер за добросовестное чтение. Бернда Ф. Лункевица, Ангелу Дрешер и Рене Штрина за конструктивную критику и настойчивые расспросы на всех стадиях работы над этим романом.