Вариант дракона - Юрий Скуратов

В Знаменском, в клубе, собрались человек триста, ждали нас. Я увидел, что люди настроены доброжелательно, поддерживают Завгаева.

У Доку Гапуровича, к слову, был разработан свой план нормализации жизни в Чечне. Для этого, он считал, федеральным войскам надо закрепиться на Левобережье, создать опорные базы и идти в горную часть, — другими словами, он предлагал план, который федеральные власти начали реализовывать лишь в 1999 году.

В Чечне были созданы так называемые фильтрационные пункты, для того чтобы разобраться, кто есть кто. К сожалению, они не были обеспечены в правовом плане, и мы предложили эти пункты закрыть.

Милиция у нас не любит, когда ее поправляют, ворчит, но тем не менее с нашим предложением согласилась. Фильтрпропускники были закрыты. Но проблема фильтрации оставалась, и были открыты ИВСы — изоляторы временного содержания, которые прокуратура, в отличие от фильтраторов, уже могла контролировать.

Кстати, военная прокуратура действовала довольно жестко, обязательно расследовала серьезные факты нарушения закона со стороны военнослужащих, что вызывало недовольство: это что же такое получается, бандитов вы наказать не можете, а нас наказываете? Это недовольство впоследствии было использовано против меня. Точно так же спекулировали на том, что, несмотря на выданные прокуратурой санкции на арест Басаева, Радуева, Хорхароева и других, они на свободе. Оппоненты намеренно умалчивали о том, что искать и задерживать боевиков — не дело прокуратуры, а работа оперативно-розыскных служб.

Уже позже, когда Басаев был у Масхадова, по сути, главою правительства и приезжал в Москву, мне звонил Куликов:

— Преступники прилетели в Москву… Что будем делать? Будем задерживать?

— А как, Анатолий Сергеевич? Ведь они же приехали на встречу с президентом. Надо было вам их в другом месте задерживать и исполнять санкцию прокуратуры.

Уголовную ситуацию в этом случае перекрывала ситуация политическая. Либо, скажем так, перекрывала ситуация государственной целесообразности. Но все равно, всегда, кем бы ни были эти люди, какие бы посты в Чечне ни занимали, они — преступники.

Детали той войны хорошо известны, о них много писали, много рассказывали очевидцы, не смолкало радио и телевидение.

Особенно унизительны были для страны моменты, когда федеральные войска загоняли боевиков в ловушку, стягивали петлю на их горле, в это время звучала предательская команда из Москвы: «Заключить перемирие! Приступить к переговорам!» И войска послушно замирали.

Боевики во время этих переговоров зализывали раны, пополняли запасы оружия, приходили в себя и с новыми силами начинали войну. Расплачивались мы за такие командные указания Москвы сотнями погибших ребят.

Позже Степашин, став министром внутренних дел, начал проводить тактику откровенного заигрывания с Масхадовым. МВД России первым заключило договор о сотрудничестве с МВД Ичкерии. Следом за МВД потянулись и другие ведомства.

Одна лишь Генеральная прокуратура стояла в стороне. На нее косо стало посматривать президентское окружение. А уж верная пресса, выстроившаяся подле высокого ложа, не замедлила дать залп.

Много суетился Березовский, старался он, как никто, вмешивался в переговоры, имел личные контакты с Басаевым. У нас на этот счет есть материалы оперативных сообщений. Однажды он через Назрань на своем личном самолете провез Басаеву крупную сумму денег. Якобы для восстановления цементного завода. Возможно. Но нельзя исключать и того, что этот «цемент» палит сейчас по нашим ребятам в армейской форме.

Мои резкие заявления по Басаеву привели к ответной реакции. Басаев выступил и назвал меня «пожилым человеком». Его очень задевало то, что я все время напоминал ему, что он — уголовник, а ведь что есть, то есть, слов из песни не выкинешь.

Вскоре подули другие ветры: официальные власти и журналисты как-то вдруг забыли, что речь идет о террористе № 1. Смотрю, Шамиль Басаев вообще перестал быть в глазах некоторых российских руководителей террористом и бандитом… А для меня он — бандит, преступник, действиям его не может быть оправданий.

Аслан Масхадов сам, собственным указом назначил нового прокурора Чечни — Сербиева и создал новую прокуратуру. Это было нарушение, по закону ни один суд не мог, не имел права принимать обвинения прокуратуры Сербиева. Она была, как принято сейчас говорить, нелигитимна. А с другой стороны, нам все равно надо было сотрудничать, даже такая прокуратура, как сербиевская, вселяла надежду, что хоть в чем-то, хоть где-то закон в Чечне не будет попран. А самое главное — нам важно было обеспечить выполнение наших поручений по уголовным делам в Чечне, без чего нельзя было раскрыть многие преступления.

Чеченцы были готовы к сотрудничеству. И это было понятно: мы платили приличную зарплату, приличную пенсию, работники прокуратуры пользовались иммунитетом. Кстати, требование чеченской стороны насчет иммунитета было правильное — на территории России они хотели пользоваться тем же иммунитетом, что и все работники российской прокуратуры. Хотели чеченцы из нас выжать и кое-какие финансы. На восстановление здания прокуратуры, например, которое сами же и сожгли.

Остро стоял вопрос об обмене информацией: ведь на чеченской земле скрывались многие преступники, Ичкерия стала некой сливной ямой, куда устремились все, кто оказался не в ладах с законом.

В общем, соглашение мы подготовили и вместе со Степашиным полетели в Назрань, на «нейтральную» территорию, подписывать его.

Выяснилось, что Сербиев — выпускник Свердловского юридического института, он был студентом, я — аспирантом, а его первый зам Магомед Магомадов даже учился со мной на одном курсе… Как же так все получалось, почему нас, людей, сработанных из одного и того же теста, одним и тем же молоком вспоенных, одними и теми же преподавателями воспитанных, судьба разбросала по разные стороны баррикад? Что произошло? Ведь мы же раньше были братьями, делили одну горбушку хлеба на всех, помогали друг другу выжить…

Конечно, война та была порочная, нарыв надо было вскрывать не танками и орудиями, а другими инструментами, более тонкими, но тогда говорить на эту тему ни я, ни Степашин не могли. Не имели права.

Со мной на одном курсе учился очень славный парень из Чечни — Григорий Бесултанов. После «боевой» поездки в Чечню я назначил его заместителем Абубакарова, прокурора Чечни, там Гриша сказал мне:

— Понимаешь, Юра, Россия — это моя родина, она дала мне все, я был предан ей. Но вот началась война. Снарядом был разрушен мой дом. Под развалинами погиб мой отец. Мои братья взялись за оружие, чтобы мстить за это русским солдатам. Я их еле-еле остановил. Ну как, скажи, они после гибели отца будут относиться к федералам?

Бывает так, что одна житейская ситуация способна объяснить причину больших перемен. Вот и Бесултанов заставил меня по-иному посмотреть на чеченскую войну. Далеко не все в Чечне бандиты. Более того, я уверен: бандитов там меньшинство.

По результатам переговоров мы подписали соглашение о сотрудничестве с прокуратурой Ичкерии. Конечно, мы не стали брать их в свой штат, не прерывали их процессуальные решения, но договорились об информационном обмене, обмене оперативными данными, выполнении следственных поручений.

После совещания президент Ингушетии Руслан Аушев устроил прием. Я очутился за одним столом с боевиками — моими потенциальными клиентами. Честно говоря, я и в дурном сне такого не мог предположить. Степашин сидит рядом. Аушев неожиданно предложил избрать меня тамадой. Избрали, дело это нехитрое.

Я вспомнил несколько обязательных кавказских тостов… Ну, не пить же, в конце концов, за здоровье Шамиля Басаева!

Первый тост я произнес за мир. Потом прозвучало еще несколько тостов с обеих сторон. Вдруг мои чеченцы после выступления одного из сидевших за столом, оживились и дружно поднялись со своих мест.

— Аллах акбар!

Я, не задумываясь, бросил ответно:

— Воистину воскрес! — и выпил.

Право вступало в противоречие с реалиями жизни. С точки зрения реальной жизни этот шаг был оправдан, с точки зрения закона — нет. Нужен был закон об особом статусе Чечни.

Контакты были налажены. Из Чечни пошла кое-какая информация по уголовным делам, но прорыва, который ожидался, не произошло.

Хлопот с Чечней было много. Громкое звучание получили вопросы, связанные с растратой федеральных средств, направленных на восстановление Чеченской республики. Министерство финансов должно было выделить специальную группу сотрудников, чтобы следить за прохождением этих денег, за тем, как они тратятся, но Минфин, к сожалению, этого не сделал. В результате миллионы долларов бесследно растворились.

Многие из этих денег, как мы потом выяснили, вообще не уходили из Москвы — вместо Чечни они переадресовывались за границу и исчезали там.