Знак обнаженного меча - Джослин Брук

— Лучше ведь, чем именные знаки, как раньше, а, приятель? Теперь тебе дезертировать потруднее будет… Ладно, приятель, — это не больно: просто укольчик — и еще раз…

Процесс был долгим и болезненным; под конец Рейнард почувствовал слабость и дурноту и охотно принял приглашение Спайка сходить в столовую, чтобы «выпить чайку и чего-нибудь перекусить».

— Ну что, заработал себе метку? — хохотнул Спайк, разглядывая клеймо на предплечье Рейнарда. Он доверительно к нему наклонился:

— Приказ видел? Я вот только что копию видел, в канцелярии… Завтра интенсивные учения начинают… Стало быть, такого нам жару зададут — потерпи только до утра, друган. Вот уж новичкам этим долбаным придется попотеть — долбаные они и есть. Но мы-то, кореш, с тобой что надо, а? Мы-то сдюжим.

День прошел за строевой подготовкой и изучением пулемета «Брен». Рейнард с некоторым удивлением обнаружил, что справляется неплохо: движения на строевых учениях давались ему легко, а лекция по стрелковому оружию была о знакомых вещах. За ужином его охватило теплое, расслабленное ощущение физического здоровья: он почувствовал себя почти счастливым и даже обменялся парой дружеских слов со случайным товарищем. Монотонный армейский говор казался ему уже не чужим и бессмысленным, а приятным и даже по-своему прекрасным — словно грубый домотканый холст дружелюбия, основа возможной близости. Лица, прежде казавшиеся ему отталкивающими или примитивными, внезапно преобразились под влиянием благодушия, овладевшего им после ужина: они стали дружелюбными, добрыми, исполненными юмора, — а некоторые даже определенно красивыми. Рейнард снова испытал необычное чувство облегчения, какую-то превратную и необъяснимую радость от вынужденной своей неволи.

На следующее утро он снова отправился в помещение дежурного старшины.

— А, опять ты? — неприветливо сказал близорукий капрал. — А я-то уж думал, ты образумишься да завяжешь с этой затеей. Гляди, ничего хорошего тебе от этого не будет.

— Виноват, я все равно хочу побеседовать с ротным командиром, — спокойно сказал Рейнард.

— Ну, дело твое. Только придется тебе сперва к полковому сходить. Погуляй там на улице.

Час Рейнард послушно «гулял» на улице. Полковой старшина, похоже, был занят. Когда он наконец объявился и Рейнарда к нему впустили, разговор вышел краткий и не обнадеживающий.

— Сегодня ты командира не увидишь — он опять в штаб района уехал. Завтра можешь зайти, если хочешь; но по совести тебе скажу, ты только время зря теряешь… Ладно, свободен — капрал, проводи.

В этот день началась новая программа интенсивных учений. После двух часов строевой подготовки с оружием последовал час физтренировки, а днем все подразделение получило приказ совершить марш-бросок. В четыре часа было построение в полной походной форме, и все обмундирование должно было быть идеально отбелено, а латунные части надраены до блеска. За любой недочет полагались двухчасовой наряд на кухню и повторная проверка в восемь вечера. Рейнард оказался в числе невезучих, и, когда наступил отбой, он, после двухчасового корпения над картошкой и повторной чистки и проверки обмундирования едва нашел в себе силы разобрать постель и раздеться. Забравшись под одеяло, он тут же забылся тяжелым сном без сновидений.

На следующий день его ждала все та же учебная рутина: физтренировка в полшестого и стройподготовка до завтрака; после завтрака построение всей части в полной походной форме, затем стрелковые учения и опять стройподготовка. Сходив к дежурному сержанту, Рейнард узнал, что ротный командир все еще в штабе района.

Учения продолжались день за днем, становясь все более интенсивными. Чисто по привычке Рейнард ежедневно возобновлял свою просьбу о беседе с ротным командиром, однако начал сознавать, что вряд ли когда-нибудь ее добьется. Каждый день ему под каким-нибудь новым предлогом давали от ворот поворот; утренний визит к дежурному сержанту постепенно превращался чуть ли не в фарсовый ритуал, который даже Рейнард, по сути, перестал воспринимать серьезно. В конце концов, так ли уж было важно, добьется он этой драгоценной беседы или нет? Крайняя усталость, которой он страдал теперь денно и нощно, поселила в нем своего рода тупое, бессмысленное спокойствие: он уже с трудом мог припомнить, зачем ему вообще понадобилась эта беседа и что он собирался сказать, если бы все-таки ее добился. День его «записи» казался теперь до странности далеким, а непосредственно предшествовавшие ему события почти утратили характер реальности: лишь суровая ежедневная рутина теперь представлялась реальной. Временами он продолжал испытывать смутный дискомфорт — чувство вины и какой-то непоправимой потери, которое не мог и особо не желал анализировать. Слухи о проверке, с которой вскоре должен был приехать командир района, пробудили в Рейнарде слабую надежду на то, что «полковник Арчер», внушавший всей части столь благоговейный трепет, окажется-таки его бывшим другом; однако, это представлялось не особо вероятным и, в любом случае, положение его, видимо, сильно бы не изменило.

Он написал матери несколько писем, но ответа не получил. Похоже было, что работа почтовых служб сильно разладилась из-за «кризиса». Он также начал письмо к состоятельному дяде, у которого, судя по всему, в войну имелись крупные связи в военном министерстве. Из-за хронической усталости писать было крайне трудно: даже составление обычной открытки доводило Рейнарда чуть ли не до изнеможения — и с письмом дяде у него никак не ладилось. Он садился за него несколько раз, но намерение Рейнарда изложить свое «дело» как можно лаконичней и объективней всякий раз словно бы затуманивалось и искажалось, прежде чем он успевал довести до конца хотя бы один абзац. Перечитывая написанное, он был неизменно шокирован вкравшейся в строки истерической или невротической нотой: тон письма становился то оскорбительным, то чересчур раболепным и слишком уж часто переходил раньше времени либо в диатрибу против армии, либо в некое подобострастное выпрашивание льготных для себя условий.

Наконец, как-то утром терпение его было вознаграждено: явившись к дежурному сержанту, он узнал, что ротный командир сможет его принять в девять ноль-ноль.

Сперва его охватило торжество, но, ожидая в полевой форме у ротной канцелярии, он понял, что совершенно не в силах собраться с мыслями. Беседа, которой он так долго ждал, за все эти дни успела стать словно бы абстрактной, превратившись не более чем в самоцель. Собственно изложение его дела до сих пор представлялось ему самым легким: он знал на память — или так он думал — что точно должен сказать, когда придет время. Однако сейчас, в критический момент, он вдруг столкнулся с той же самой проблемой, что и при попытках написать дяде: как он ни старался отрепетировать спокойно и собранно то, что хотел сказать, слова отказывались подстраиваться под его основной замысел. Стоя в коридоре и дожидаясь от старшины вызова, он понял, что сочиняет какую-то редкостную белиберду, изложение которой лишь поставит на его «деле» жирный крест и к тому же, возможно, повлечет обвинение в дерзости по отношению к командиру.

В конце концов старшина сделал ему знак пройти в кабинет. Он вошел строевым шагом и встал навытяжку перед длинным столом, за которым сидел ротный командир. В камине ярко горел огонь, на столе стояла широкая ваза с ранними примулами — помещение было комфортнее и «цивилизованнее» любого из тех, в которых Рейнарду довелось побывать со времени своего зачисления.

Сам офицер оказался невысоким молодым мужчиной плотного телосложения, с усиками и темными волосами, разделенными прямым пробором. Рейнарда поразило что-то смутно знакомое в его внешности. Офицер поднял на Рейнарда глаза и располагающе улыбнулся.

— Ну что, Лэнгриш, чем я могу помочь?

Встретившись с ним взглядом, Рейнард вдруг вспомнил, где они виделись раньше: командир был не кем иным, как молодым мужчиной, с которым Рой познакомил его в ларчестерском пабе, в тот вечер боксерского матча!

— Все в порядке, старшина, ждать не надо, — сказал офицер, и старшина вышел. — Ну, — снова обернулся он к Рейнарду, — в чем проблема?

Рейнард испытал огромное облегчение; офицер его просто-напросто не узнал, а сам он, по правилам армейского этикета, не мог претендовать на знакомство, бывшее столь шапочным; и все же он чувствовал, что перед ним сравнительно культурный человек, который разумно выслушает его заявление и, безусловно, сможет объяснить из ряда вон выходящие события последних дней. Рейнард энергично отдал честь: он внезапно ощутил уверенность в себе, ум его прояснился, а из сознания исчезли последние признаки невроза и истерии. Несмотря ни на что, он сможет изложить свое «дело» хладнокровно и логично, как хотел это сделать в письмах дяде.