Заплатить за все (СИ) - Зайцева Мария

Глава 22

— Всем остальным словам твоим тоже не верить? — уточняю я лениво, нисколько не удивившись. Гад и сволочь, что с него возьмешь? Трахается, конечно, как бог, но от этого быть тварью не перестает.

Вот почему все мужики, которые хоть что-то в моей душе умудрились задеть, по итогу оказываются проходимцами и сволочами?

Горелый даже меньший гад, чем Стасик, он хотя бы не прикидывается положительным героем…

— Ну… Смотря каким… — усмехается Горелый, а затем внезапно проводит языком по моей шее. Кожа мгновенно реагирует россыпью сладких мурашек, и я не могу сдержать судорожного вдоха, ежусь, ощущая, как волоски по всему телу дыбом встают, а низ живота принимается ритмично сокращаться.

— Вот уж точно сортировать их не собираюсь… — хриплю я, старательно делая вид, что вообще ничего сейчас не произошло, и я не попыталась кончить от одного только его прикосновения. — Проще уж вообще ничему не верить…

— Твое право, прокурорша… — от его теплого смешка в шею, как раз в то место, которое до этого лизнул, опять ежусь, проклиная себя за излишнюю чувствительность.

Это все просто потому, что он трахается, как бог.

Это чистая физиология, тело реагирует… И ничего больше.

— Ты мне лучше скажи, прокурорша, какого хера из столицы уехала? — а он умеет быть неожиданным!

Хотя, учитывая обстоятельства, это давно бы стоило понять.

— У тебя ж там все на мази было, вроде, — продолжает Горелый, внезапно переворачивая меня на спину и нависая сверху.

Это ощущается пугающе: огромный мужик, весь состоящий из мускулов, тестостерона и наглости, лежит на мне, смотрит серьезно, и, судя по настрою, вообще отпускать не планирует. Сглатываю нервно, он перемещается взглядом на горло, затем обратно к лицу, и опять вниз…

И с хриплым рычанием припадает губами прямо к шее!

Как хищник прихватывает меня в самом беззащитном, уязвимом месте. Сейчас придушит!

Замираю, в легком ужасе и невозможно сильном возбуждении, хотя вот вообще не думала, что подобные вещи могут меня заводить, опять сглатываю невольно.

Горелый ловит движение моего горла и снова рычит, а на коже я чувствую клыкастый прикус… Бо-о-о-оже… Это что такое вообще?

Растерянно сжимаю пальцы на его предплечьях, заросших темным волосом, то ли остановить хочу, то ли просто выразить свой… протест? Страх? Покорность?

В постели с ним так нервно, так опасно, словно зверь дикий рядом, совершенно непредсказуемый…

И меня трясет от переизбытка возбуждения и ужаса. Дикая смесь, такая неправильная, такая острая… Черт, мне этого не хватало, что ли, в жизни? Именно таких эмоций? И давно ли я стала извращенкой, ловящей дикие адреналиновые приходы от опасности?

Горелый отрывается от моего горла, длинно лижет место прикуса, дышит в губы, глаза совершенно безумные, черные-черные:

— Охереть ты какая… Все слова из башки вылетают… Ты не делай так больше, я же с тебя не слезу, затрахаю до отключки… Хотя… — тут он усмехается, медленно, дьявольски, продирая меня этой эмоцией дрожью до кончиков пальцев на ногах, — я и так тебя затрахаю… Если б знала, сколько литров на тебя надрочил за этот шестерик… Если б ты только знала, сучка ты сладкая…

Он ругается, но тон, с которым он выдает эти слова, настолько мучительно-восхищенный, что мне и в голову не приходит обижаться. И даже больше того: внезапно я вместо страха и священного ужаса перед тем, что будет, тем, что он со мной намерен сделать, испытываю что-то вроде… Удовлетворения. Потому что отчетливо понимаю, что управляю этим животным. Этим бешеным, безумным в своей ярости и страсти зверем.

И именно я — причина его безумия. Его бешенства. Его страсти.

Я.

Понимание кроет до красного марева в глазах, и я тянусь сама к нему, впервые, наверно, за все время нашего… скажем так, взаимодействия.

Тянусь и кусаю, сильно и сладко, за горло! Практически в то же самое место, куда и он меня до этого!

Конечно, мои губы не обхватывают его шею сколько-нибудь опасно, но он замирает, похоже, до глубины души удивленный произошедшим.

Я пользуюсь его удивлением и жадно, по-вампирски присасываюсь к дубленой коже, кайфуя от терпкого вкуса и своей смелости.

А, когда отрываюсь, он смотрит на меня уже по-другому, с веселым и горячим восхищением и изумлением.

С пару секунд мы изучаем друг на друга, меряемся взглядами, а затем он чуть отклоняется и смеется, громко, взахлеб, блестя в полумраке белыми клыками и белками глаз.

— Ах, ты, мелкая вампирша! — отсмеявшись, хрипит он, — с острыми зубками! Мне нравится! А если так?

Он неожиданно переворачивается на спину вместе со мной и в одно мгновение усаживает сверху на себя!

Я немного неуверенно сжимаю бедрами его торс, упираюсь ладонями в заросшую темным волосом грудь, смотрю, приоткрыв рот от удивления.

А Горелый, надо сказать, невозможно брутально смотрящийся даже в этой позиции, поощрительно прихлопывает меня по бедрам:

— Погнали, вампирша! Хочешь кусать, кусай! Хочешь быть сверху, вперед!

И, не успеваю я даже слово сказать, чуть приподнимает меня и насаживает на себя!

Мне только взвизгнуть от неожиданности удается!

Он огромный в этом положении! Ощущение, что на толстую гладкую палку села!

Не больно, но прямо до предела все натянуто!

— Ну, чего глаза вытаращила? — смеется Горелый, и его лапы мягко скользят по бедрам, а сам он начинает чуть-чуть раскачивать себя подо мной, легко, спокойно пока что… Но ощущается, что это — лишь прелюдия, затишье перед бурей. Его дикий, опять становящийся черным взгляд предупреждает об этом. — Думаешь, если ты сверху, то ты — сверху? А, прокурорша? Думаешь, взяла меня? Нихера-а-а… Это я тебя взял. И буду брать еще, понятно?

Он все ощутимей толкает меня снизу, насаживая еще глубже, уже до практически недопустимого предела, и я растерянно хватаюсь за живот, твердый, жесткий такой, ладони скользят вниз, не давая мне опоры!

А Горелый держит, не позволяя заваливаться на бок и жестко фиксируя на себе, в той позе, которая ему интересна сейчас.

Смотрит на меня жадно, словно взглядом тоже трахает, да еще и куда горячее, чем членом!

И я послушно замираю, позволяя ему это делать. Все мои ощущения сосредоточены внизу, там, где мы соединяемся, там, где он едва-едва выходит из меня, чтоб рывком загнать себя обратно, там, где он все сильнее и сильнее наращивает темп…

— Красивая такая сучка… — хрипит Горелый, ускоряясь все больше, — ведьма… Ядовитая… Совсем меня отравила… Попробуй только свалить теперь, поняла? Поняла? Моя теперь будешь, поняла? Со мной, со мной! Да? Да?

Он бормочет и бормочет эти горячие слова, и я сама не понимаю, как начинаю соглашаться, кивать, постанывать утвердительно, а затем, когда он совсем отпускает себя, своего внутреннего зверя, тараня меня снизу быстро и жестко, еще и жалобно шепчу что-то, умоляю о чем-то…

О чем?

Не знаю.

Не смогу никогда в жизни повторить и вообще вспомнить, что именно шептала всю ночь, выгибаясь в послушных лапах самого опасного, самого страшного человека в своей жизни.

Все же, страх и похоть идут рядом.

Я в такое не верила никогда, но эта ночь убедила в обратном. Очень убедительно… убедила.

Так же, как и утро убедило в том, что все может поменяться в одну короткую секунду…

Глава 23

— Мама, привет!

Что может разбудить похлеще любого будильника, заставить подскочить на месте, да еще и потом холодным покрыться?

Только голос твоего пятилетнего ребенка, весело звучащий из телефона, с совершенно незнакомого номера.

— Привет, моя хорошая… — я сажусь на кровати, вся сжавшись в комок от напряжения, и изо всех сил контролирую голос. Чтоб спокойно звучал. Почему-то в груди поднимается что-то настолько жуткое, настолько чудовищно острое, что дышать не могу! А надо. Надо дышать. Дыши, Карина, слышишь, блять? Дыши. — А ты откуда звонишь?