Сказки Восточной и Южной Сибири - Автор Неизвестен -- Народные сказки

спасешь скот — награжу тебя. Отдам за тебя свою дочь, выделю скот из своего скота, добро из своего добра. А не сможешь — прощайся с жизнью.

— Ладно, — согласился Ак-сагыш и пошел к роднику.

Положил он под огромный валун серебряную палку и легонько скатил его под гору. Звонко зажурчала вода родника и разлилась широко вокруг. Скот жадно двинулся к воде, топча и толкая друг друга. Сдержал слово Караты-хан: выдал за него свою дочь, выделил скот из своего скота, добро из своего добра.

Однажды после долгих скитаний пришел в аал Ак-сагыша голодный и усталый Кара-сагыш. Очень удивился и испугался он, когда увидел брата. А тот обрадовался, стал его угощать.

— Как это ты сделался таким богатым? — завистливо спросил Кара-сагыш.

Рассказал ему все Ак-сагыш. Разгорелись от жадности глаза у Кара-сагыша: «Чем я хуже Ак-сагыша? Тоже хочу быть богатым». И побежал он искать чум зверей. Разыскал его и спрятался под топчан.

Вечером в чум ввалились медведь, волк, лисица и кабан.

— Расскажите, друзья, кто чем поживился сегодня? — спросил медведь.

Кабан возмущался:

— Мою серебряную палку кто-то украл. Попадись он мне — разорвал бы его. За весь день с трудом выкопал одну сарану. Пусто в брюхе у меня.

Потом лисица пожаловалась:

— Я тоже сегодня голодная. За весь день только одного маленького мышонка и съела.

— Я тоже ничего не нашел сегодня, кроме одной обглоданной кости, — зло прорычал волк. — У Караты-хана теперь много воды и весь скот здоров. Кто-то подслушал нас и помог воду пустить. Попадись он мне — загрыз бы его.

Слушал всех медведь, сам помалкивал. Стали звери его расспрашивать.

— У меня сегодня тоже был плохой день, — нехотя начал медведь. — Попался мне всего один кедр с шишкой на макушке. Только я до вершины добрался, как налетел сильный ветер и сшиб меня с кедра. И шишку не достал, и бока помял. Все болит! — заревел медведь и грохнулся на топчан, да так, что доски затрещали.

Испугался Кара-сагыш и выскочил из-под топчана. Голодные звери схватили его и хотели сгрызть. В это время раздался выстрел. Это был Ак-сагыш, прибежавший искать пропавшего брата.

Все звери в страхе разбежались.

Кара-сагыш сидел на земле с разинутым ртом, чуть живой от смертельного ужаса.

— Никогда не завидуй и не жадничай, — наказал ему Ак-сагыш.

Боралдай

Давным-давно, когда озеро Сут-Холь было еще маленькой лужей, а гора Сюмбер-Ула — маленькой сопкой, жил-был старик Боралдай. Не было у него ни скота, ни юрты. Бродил он от аала к аалу. Где голоден был — там и дня не задерживался, а где сыт бывал — там девять ночей ночевал.

Однажды сбился старик с пути и долго блуждал в поисках аала. Шел Боралдай, усталый и голодный, еле ноги волочил. Вдруг заметил, что бежит с гор шумливая речка, а на берегу ее много овечьих следов. «Большой аал близко», — обрадовался старик. Вскоре он заметил черную, словно кочка, юрту. Зашел в нее Боралдай и увидел у огня старуху.

Налила старуха ему чаю без молока[53] и спросила:

— Откуда идешь, куда путь держишь?

— Иду оттуда, где был. Иду туда, где еще не был. Скажи, старая, кто здесь стоял стойбищем?

— Здесь было стойбище Караты-хана. За глоток молока и за горсть просеяной шелухи — хевека — служила я хану. Однажды невесть откуда налетел злой дух одноглазый, Шулбус, и стал пожирать скот. Хан испугался и откочевал, а меня, старую, бросил.

— Не боишься, что Шулбус и тебя съест?

— Я его обману. Как заявится он в мою юрту, один глаз закрою. Увидит Шулбус, что я тоже одноглазая, и уйдет прочь, — сказала старуха.

Попросил Боралдай:

— Расскажи мне, как найти дорогу к ханскому аалу.

— Сначала иди в гору. На перевале будет развилка. Так ты иди по правой дороге. А по левой дороге смотри не ходи, — рассказала старуха.

Взобрался Боралдай на гору и увидел: вправо идет узкая тропка, а влево — широкая дорога. «Ошиблась старуха», — подумал он и выбрал широкую дорогу.

Долго ли, коротко ли шел Боралдай, наконец встретились ему большие отары[54] черных овец. Стал он искать пастуха и вдруг увидел Шулбуса. Остолбенел от страха Боралдай, а Шулбус свирепо посмотрел на него одним глазом и приказал:

— Гони-ка, старик, моих овец к большому камню у подножия горы.

Согнал старик овец к большому камню, величиной с целую корову, и ждал, что дальше будет. Откатил Шулбус камень и столкнул Боралдая в яму. Летел старик вниз, а за ним следом овца за овцой падали. Упал Боралдай на дно ямы, повернул голову: с одной стороны — большой очаг, а с другой — хене[55].

Последним в яму спустился Шулбус и велел Боралдаю привязать овец к хене. Потом Шулбус подал старику большую жаровню. Обрадовался старик, подумал, что прикажет Шулбус барана зажарить. А Шулбус произнес:

— Накали жаровню. Когда она станет красной, как кровь, скажи мне. Я изжарю тебя и съем.

Сказал и лег к очагу. Старик стал жаровню греть и горевать: «Не видать тебе, Боралдай, больше света белого, не ходить тебе по горам и степям».

— Ну, как, раскалил докрасна? — закричал Шулбус.

— Нет, еще рановато, — ответил старик.

Через некоторое время опять Шулбус закричал, да громче прежнего:

— Готова жаровня, старик?

— Нет, рановато, — твердил свое Боралдай, трясясь от страха.

Поднялся Шулбус и увидел, что жаровня, как кровь, красная. Хотел Шулбус схватить старика, но тот метнул в него жаровней и выжег ему единственный глаз. Закричал Шулбус диким голосом и стал старика ловить, но никак поймать не смог.

Догадался тогда Шулбус, что Боралдай среди овец спрятался, и стал он их из ямы одну за другой выкидывать. Все меньше остается овец. Не знает Боралдай, как ему спастись. Огланулся, рядом с ним последний баран остался. Бросился старик к нему под ноги и крепко уцепился за шерсть. Шулбус и выбросил его наверх вместе с бараном.

Так очутился Боралдай на свободе. Собрал он всех овец и погнал к хозяйке бедной юрты. Остался Боралдай у старухи, и стали они жить без нужды и горя. А слепой Шулбус до сих пор бродит по свету, ищет Боралдая, да найти не может.

Золотая птичка

Жили-были старик со старухой.

Однажды пошел старик в лес за дровами.

Облюбовал он себе высокое дерево и только взмахнул топором, вдруг из дупла выскочила золотая птичка.

— Не руби, старик, мое дерево, — заговорила птичка человечьим голосом.

Удивился старик,