Теорема тишины - Александр Дэшли

На что Ланцелот, конечно, неизменно замечал:

— Господь с тобой, очкарик, какие же это приключения!

Лидия взялась за непонятное рыхлое и бесформенное вязанье, и от этого у нее стало какое-то умиротворенное и доброе лицо, что совсем к ней не шло. Когда я спросил Лидию, что она вяжет, то получил неожиданный ответ:

— Я вяжу тебе шарф. Ты все время куда-то уходишь, а шея у тебя голая.

Анни сказала:

— Как интересно!

Тогда Лидия добавила:

— Вообще-то, я собираюсь связать шарфы всем. Но ты же хозяин, вот тебе и первому. Потом, ты единственный все время зачем-то таскаешься наружу, — она помолчала и повторила: — А шея у тебя голая.

Ланцелот поднял с пола клубок Лидии и кинул его псу, а пес совершенно справедливо посмотрел на него, как на сумасшедшего.

— Пока ты всем свяжешь шарфы, зима кончится. И следующая зима тоже кончится. Ты же вяжешь, как медведь после бутылки водки. Вот у меня была бабушка… Бабушка у меня была что надо! И вязала она тоже первый сорт. Она бы тебя одним мизинцем уделала.

— Ну и пусть, — миролюбиво откликнулась Лидия. — Значит, будет только один шарф.

— Ну удивила, — снова зачем-то влезла Анни.

Анни помогала мне расписывать недавно сделанные тарелки и перепачкала щеку синей краской. Я ей сказал умыться, а она так и сидела: одна кисточка за ухом, другая в пальцах, и сквозь глину с колдовской скоростью бесшумно прорастают какие-то несуществующие цветы.

— Таких цветов не бывает, — сказал я ей.

— Разве тебе не хотелось бы, чтобы были?

Меня было всем этим не обмануть. Зимой не бывает ничего обыкновенного. Это становилось ясно, когда разговоры прекращались и все замечали тишину. Деревья раскачивали над домом свои невидимые в пурге верхушки, пурга почти беззвучно вскипала у самых окон, и было слышно только ее шипение и потрескивание дома, который держал нас друг рядом с другом, как ночной костер случайных попутчиков. Меня это так завораживало, что иногда я даже пугался звука человеческого голоса. Так однажды испугался я голосов Ланцелота и Лидии, которые беседовали в курилке, пока я был в кухне. Они топтались на месте, чтобы согреться, и снег скрипел у них под ногами.

— Ты когда, зараза, прекратишь мне песок в койку сыпать? — спросил Ланцелот сердито.

Я услышал, как Лидия фыркнула, и представил себе, как она прячет в кулак свою умную ироничную усмешку, как будто украдкой срывает на тропинке маргаритку — чтобы никто не заметил.

— Я никак не возьму в толк, что ты имеешь в виду, — сказала она. — Ты ешь сладости в постели, это все знают, вот у тебя и крошки.

— Послушай, — медленно и свирепо заговорил Ланцелот. — Ты из меня дурака не делай. Я много где побывал и много чего перевидал на свете, и таких вот принцесс, как ты, в рваных босоножках тоже перевстречал уйму, хоть ты и воображаешь, что самая умная и необыкновенная. Я не то что крошки от песка, я речной песок от морского отличить сумею. И вот я просыпаюсь каждый день, твою мать, как на дне морском! Как на в гробу мною виденном хреновом морском дне!!

— Ух ты, какие причастные обороты, — хихикнула Лидия. — Чего ты так распсиховался-то?

И я понял, что ей этот разговор почему-то доставляет удовольствие.

Я сидел один за чисто протертым пустым кухонным столом и рассматривал красивую граненую солонку из стекла, вертел ее в пальцах и думал о том, что соль в ней пересыпается, как песок в песочных часах, как снег, когда его, как занавески на окнах в грозу, свистящими арками выгибает ветер. Деревья за рекой с каждым днем выглядели все более отчужденными, как будто мне никогда не суждено будет снова пройти под их весенними, мокрыми от растаявшего снега ветвями, провести ладонями по их стволам, знакомым, похожим на ощупь на корешки прочитанных книг. Ланцелот и Лидия своим разговором мешали мне мерить слухом расстояние тишины, пролегшее между ними и мною.

— С тобой стало невозможно разговаривать, — кипятился Ланцелот. — Ну ни хрена не выходит, вот пытаешься ведь по-хорошему, а у тебя как сорвало с гвоздей все, так и понеслось.

Я услышал, как Лидия защелкала зажигалкой. Она спросила сквозь зажатую в зубах сигарету:

— Что ты имеешь в виду?

Ланцелот ни с того ни с сего захохотал и, видимо, стал размахивать, по своей кабацкой привычке, ручищами, потому что в следующую минуту раздался грохот и Лидия спокойно заметила:

— Ты опять снес полполенницы, тебе не надоело?

— Ой, не могу, — надрывался Ланцелот. — Что я имею в виду! Что я имею в виду! Умную из себя строит, а соображения ни на грош! Что ж ты думаешь, есть еще такие, кто не просек, что ты втрескалась по уши? Ну кроме разве что только него самого, он-то у нас обалдеть как выше всего на свете.

После этих его слов они оба принялись молчать, и я прямо-таки чувствовал, как распроклятый Ланцелот лопается от самодовольства и нетерпения. Я поставил солонку ровно на середину стола и постучал пальцем по крышечке, чтобы соль легла ровно и заблестела. Наконец Лидия сказала:

— Да перестань, — совсем как Анни.

Ланцелот в ответ оглушительно сплюнул и грозно заявил:

— Ну, сама смотри, как я с вами со всеми сейчас разберусь!

И вошел в дом, хлопнув дверью. Я даже не успел понять, что он направляется ко мне в кухню, как он уже вломился в дверь и с размаху облокотился о столешницу своими мохнатыми татуированными кулачищами.

— Эй, ты! — заорал он на меня так, как будто я находился за километр от него, а не сидел напротив на расстоянии вытянутой руки. — Эй, ты! Ты вообще живой или так — конструктивный элемент?

Выговаривая эти слова, Ланцелот явно очень утомился и поэтому замолчал, чтобы перевести дух. Я подумал даже, что, может быть, у него стало плохо с сердцем.

— Тебе воды, может, налить? — поинтересо-вался я.

Ланцелот бухнул кулаком по столу, но вышло это у него как-то не очень громко. Вот, оказывается, что: он явился устраивать мне сцену. Раньше я только читал о таком в книжках, и мне стало почти любопытно.

— Не смей так со мной разговаривать! — завизжал Ланцелот. — Да что вообще ты знаешь о жизни? Ты