Мое преступление - Гилберт Кийт Честертон

записал, но сейчас не буду вас утруждать деталями, упомяну лишь одну. Однажды вечером дворецкий оказался за дверью столовой сквайра и услышал, как там громко ссорятся. Временами сквайр бывал очень груб, но, как ни странно, больше несдержан был не он, а его собеседник. Майлз слышал, как он несколько раз сказал, что сквайр опасен для общества и его смерть стала бы для многих огромным облегчением. Я обращаюсь к этой детали, чтобы назвать вам имя этого джентльмена: это был доктор Бартон Браун, местный врач. Затем я обратил свой взор на дровосека Мартина. Как минимум одно из его свидетельств весьма недвусмысленно и, как вы увидите чуть дальше, подтверждается показаниями других свидетелей. Он сказал, что доктор не дал ему забрать топор, и это подтверждают мистер и миссис Трегерн. Более того, он заявил, что, по словам доктора, топор был именно у него, и это тоже было подтверждено другим свидетелем: садовник видел, как доктор вскоре после разговора с Мартином вернулся и подобрал топор. Мартин говорил, что доктор неоднократно отказывался вернуть ему инструмент, каждый раз выдумывая нелепые отговорки. И наконец, мистер Пейнтер, давайте выслушаем свидетельские показания самого топора.

Он положил «свидетеля» на стол и принялся отдирать и разматывать тряпку, которой была обмотана его рукоять.

– Вы наверняка согласитесь со мной, что это довольно странная повязка, – сказал он. – И что самое странное – это действительно повязка. Эта белая штуковина – нечто вроде корпии, нарезанной лентами, ее используют в больницах, и у большинства врачей она есть; у меня записано свидетельство рыбака Джейка, в доме которого доктор Браун какое-то время жил, о том, что у него имелась эта полезная вещь. И наконец, – добавил он, расправив на столе уголок ткани, – не кажется ли вам странным, что на ней стоят инициалы Т.Б.Б.?

Американец смотрел на грубо нарисованные чернилами на ткани инициалы, но почти не видел их. Перед его глазами всплыло давнишнее воспоминание: черная фигура в черных перчатках на фоне кроваво-красного заката. Эта картина, увиденная им, когда он вышел из леса, отчего-то преследовала его в снах.

– Я, конечно, понимаю, что вы имеете в виду, – сказал он, – и мне очень больно это слышать, ведь я знал этого человека и уважал его. Однако и то, что вы рассказали, не объясняет всего. Пусть он убийца, но волшебник ли он? Почему за ночь из колодца испарилась вся вода, а кости мертвеца оказались сухими, как пыль? Подобные манипуляции тоже проводят в больницах?

– Что случилось с водой, мы выяснили, – ответил детектив. – Сам я не сообразил, я ведь коренной горожанин, но мы поболтали с Джейком и еще одним рыбаком о старых добрых временах, когда они промышляли контрабандой, и я все понял. Но, признаюсь, высохшие останки до сих пор приводят нас в замешательство. Точно так же…

Вдруг их разговор резко оборвался: на стол легла тень, и они увидели Эйша. Тот стоял под размалеванной вывеской, облаченный в черное, и у него было то самое лицо судьи, приговаривающего преступника к повешению, о котором говорил Трегерн, только теперь это лицо освещало солнце. У него за спиной замерли двое дюжих молодцов в штатском; Пейнтер сразу понял, кто это.

– Мы должны отправляться сейчас же, – сказал Эйш. – Доктор Бартон Браун собирается покинуть деревню.

Долговязый детектив вскочил, и Пейнтер инстинктивно сделал то же самое.

– Он отправился к Трегернам, вероятно, попрощаться, – торопливо продолжал Эйш. – Простите, но если понадобится, мы должны арестовать его прямо у них в саду. Полагаю, леди не станет нам мешать. А вы, – обратился он к мнимому пейзажисту, – немедля отправляйтесь туда, поставьте этот ваш мольберт недалеко от стола и будьте наготове. Мы тихонько пойдем за вами и притаимся за деревом. Нужно соблюдать осторожность: он наверняка понял, что мы его подозреваем, иначе не собирался бы сбежать.

– Не нравится мне все это, – сказал Пейнтер, когда они поднимались на холм следом за умчавшимся вперед детективом.

– Думаете, мне нравится? – спросил Эйш. И в самом деле, он казался настолько осунувшимся и враз постаревшим, что его рыжие волосы выглядели ненастоящими, будто на нем был парик. – Я знал его дольше, чем вы, хотя, наверное, и подозревал тоже дольше.

Когда они добрались до сада, детектив уже установил там свой мольберт, хотя сильный ветер, дувший с моря, норовил с грохотом свалить это приспособление и немилосердно трепал его светлую (и фальшивую) бороду. Мелкие кучерявые облачка неслись по небу в сторону моря, пролетая над живописными пейзажами, которые одним прекрасным утром Пейнтеру довелось обозревать, но мнимый пейзажист вряд ли обращал на них внимание. Трегерн маячил в дверном проеме дома, который теперь принадлежал ему; он не подходил ближе, потому что ненавидел «долг радушного хозяина» больше всего на свете. Остальные устроились неподалеку, за деревом, и еще дальше, чем замер этот замаскированный отряд, между деревьями можно было разглядеть черную фигуру доктора. Он шел стремительно, почти мчался, как тогда, когда нес дровосеку дурные вести. Сегодня он улыбался, короткие темные усики топорщились над верхней губой, на контрасте придавая лицу более бледный вид, чем на самом деле. Увидев художника, доктор остановился, чтобы его рассмотреть.

Художник очень естественным движением отвернулся от мольберта и уже в следующую секунду ухватил доктора за воротник.

– Вы арестованы… – начал он, но доктор с потрясающей скоростью вырвался, подскочил к мнимому пейзажисту, вцепился в его фальшивую бороду, а когда та оторвалась, отбросил ее прочь, и она взлетела в воздух, словно потерявшийся клочок облака.

Затем доктор одним ударом опрокинул вверх тормашками мольберт и метнулся в сторону берега, будто заяц. Несмотря на то, что ситуация была экстраординарной, Пейнтеру показалось, что такая реакция весьма