Неприкасаемые - Пьер Буало

— Совсем недурна, — говорит Эрве. — И мое первое впечатление подтвердилось. Из ерундовской материи она смастерила себе совершенно шикарный туалет. Платье, возможно, и не слишком искусно скроено, но зато когда женщина решается снять с себя эти дурацкие штаны — это уже кое-что.

Ронан хохочет от души.

Мадам де Гер вскакивает и подходит к самой двери в гостиную. Ронан издали машет на нее рукой.

— Хорошенькая? — спрашивает он.

— Вполне в моем вкусе, скажем так, — отвечает Эрве. — Все на месте. Надо бы поглядеть, чего она стоит в постели.

— Ты отвратителен. Ну и что дальше? Не просто же вы глазели друг на друга.

— Мы беседовали. Кере представил меня как бывшего соседа, которого он давно потерял из виду. Ему было явно не по себе. Еще немного, и он бы покраснел.

— Хотя лгать для него, должно быть, легче легкого.

— Любопытный он тип, — замечает Эрве. — Не кипятись, но уверяю тебя, что при близком общении он выигрывает. Раньше он внушал нам безусловное уважение. А теперь? Теперь это несчастный, морально уничтоженный человек.

— Весьма сожалею, — язвительно произносит Ронан. — Но для него никогда не будет срока давности.

— Да погоди ты, — прерывает его Эрве. — Не заводись. Я же пытаюсь тебе рассказать… все…. поточнее… То, что Кере не работает, ясное дело, разрушает их семью. Разговоры идут только об этом. Она первая намекнула на то, что он получил анонимные письма. Она вообще прямая и открытая. Раз я друг ее мужа, почему бы не ввести меня в курс всех дел? По взглядам, которые стал бросать на нее Кере, я сразу понял, что она совершила промашку. Он разозлился, разволновался.

— Она их тебе не читала?

— Нет. Кере тут же переменил разговор.

— Значит, он понял, откуда ветер дует?

— Ну что ты! Сам подумай, если бы он подозревал тебя, он никогда бы не пригласил меня к себе в дом — он же знает, что мы старинные приятели. Поставь себя на его место. Нет. Ты совершенно выпал из его жизни.

— Но кого-то он же подозревает, правда? Так кого?

— Да в том-то и дело, что никого! Это их обоих и гложет.

Роман покусывает ноготь. Он смотрит на мать, не замечая ее присутствия, и лишь потом видит ее.

— Я уже, — шепчет он, отстранив от щеки трубку. — Сейчас иду.

— Алло! — говорит Эрве. — Ты меня слышишь?

— Да. Я думал… Значит, то место, помнишь, в магазине…. Он сам оттуда ушел?

— Так, по крайней мере, я понял. Второе твое письмо прочитал кто-то из персонала, и Кере предпочел уволиться. Хотел бы я знать, что в нем было. Ведь будь оно, как ты меня уверяешь, совершенно безобидным, Кере не стал бы паниковать.

— Ты намерен еще раз с ними увидеться?

— Ты уходишь от ответа, мерзавец ты этакий! Да, я обязательно еще с ними увижусь. И знаешь, почему? Потому что они мне симпатичны.

— Особенно она!

— Оба. Они сейчас совсем потеряли почву под ногами!

— А я не потерял?

— Допустим. Но все это было так давно… Ну, в конце концов, дело твое. Запомни: я в этом не участвую.

— Все, о чем я прошу тебя, — сухо говорит Ронан, — это держать меня в курсе… Спасибо… До скорого… Да! Если он куда-нибудь устроится, тут же мне сообщи.

И он вешает трубку.

— Ну, — говорит мать, — можно наконец вернуться к столу. Что этот парень от тебя хотел? Нашел когда звонить! И ведь кажется хорошо воспитанным человеком.

— Тебе от него привет, — отзывается Ронан.

— Великая честь. Вы говорили о женщинах… Хорошо-хорошо, меня это не касается. Но когда человек еще болен…

— Слушай, мамочка…

Внезапно он комкает салфетку, швыряет ее на стол и выбегает из комнаты, хлопнув дверью.

Жан-Мари перечитывает письмо. Руки его дрожат.

Наш коллега, г-н Бланшо, который вел один из четвертых и один из третьих классов, неожиданно заболел, и ему предстоит достаточно серьезная операция. Поскольку Вы сейчас свободны, не будете ли Вы так любезны срочно заехать ко мне. Если Вы, как я надеюсь, согласитесь сотрудничать с нами, я ознакомлю Вас с кругом обязанностей, которые Вам предстоит выполнять, после чего Вы тотчас сможете приступать к работе.

Примите, мсье, выражение моих самых высоких чувств.

Хорошая бумага. Лицей Шарля Пеги. Это производит серьезное, благоприятное впечатление. Улица Прони, XVII округ. Шикарный район. «Спасен!» — думает Жан-Мари. Он не теряет ни минуты. Стягивает старый пуловер и бесформенные брюки, которые носит дома, и надевает вполне еще приличный с виду серый костюм. Наконец-то удача повернулась к нему лицом! Детишки третьего и четвертого классов. Только и мечтать! Нужно будет купить грамматику, несколько книг, блокнот для заметок. Сколько радужных мыслей, напоминающих детство, дни перед началом занятий. Взгляд в зеркало — выглядит он неплохо. Конечно, лицо немного потрепано; лучше бы казаться посвежее — для детишек-то. Переполненный давно забытыми радостными чувствами, Жан-Мари сбегает с лестницы. До чего же хорошо! Ощущение это тает в душе, как тают во рту леденцы. По дороге он забегает к овернцу, чтобы позвонить Элен.

— Вы выглядите точно новобрачный, — замечает хозяин. — Стало быть, все идет как надо?

— Да. Все прекрасно. Спасибо.

Телефон стоит на стойке бара. Трудно говорить в присутствии посетителей, которые уже навострили уши.

— Алло… Мадам Матильда?.. Вы не передадите кое-что Элен?.. Да, это мсье Кере… Нет, не надо. Не беспокойте ее. Просто скажите ей, что есть новости… Хорошие новости. Она поймет… Спасибо.

— Рюмочку кальва, — предлагает хозяин.

— Времени нет. У меня срочная встреча.

Есть слова, которые очаровывают слух… Встреча! Кто-то знает, что он, Кере, существует, и заинтересовался им! Он чувствует себя как заключенный, попавший под амнистию. Ему подарили жизнь, и принадлежит она отныне ему одному. Он ее хозяин. Ему хочется сказать: «Сделай, господи, чтобы мсье Бланшо поболел подольше и его место осталось за мной!» В конце концов, это ничуть не менее логично и естественно, чем «Хлеб наш насущный, господи, даждь нам днесь». То же самое. Насущный хлеб ведь тоже приходится у кого-то отбирать!

Метро. Кере прикидывает, сколько же должен он получать… Что-нибудь около четырех тысяч?.. Да какая разница! Он согласится на любое предложение и еще скажет спасибо. Он постарается понравиться. Он будет внимательным и покладистым, словно цирковая собака, ждущая кусочек сахара. После многих месяцев без работы становишься выдрессированным хоть куда!

Он входит во двор. Его охватывает тревога. Он ведь еще не получил этого места.

Ну, кажется, все! С прошлой недели я преподаватель в лицее Шарля Пеги. Я хотел было тут же Вам написать, но мне пришлось без промедления входить в дело и у меня минуты не было свободной, чтобы поделиться с Вами моей радостью и безграничным облегчением, какое я познал.

Все произошло удивительно просто. Тот, кого я замещаю, заболел, и директор, который в свое время получил от меня письмо с анкетой, вспомнил обо мне и меня вызвал. Вот так-то. А теперь я владычествую над сорока детишками — мальчиками и девочками, правда, мне бы, наверное, следовало сказать, что это они владычествуют надо мной. Исход битвы еще не ясен. Я ожидал встретиться с детьми, похожими на тех, какие были тридцать лет назад. Для меня в их возрасте преподаватель был посланцем самого господа бога. Дети же, с которыми приходится иметь дело мне, прежде всего усвоили, что их родители зарабатывают гораздо больше меня. А в таком случае как могу я иметь у них авторитет? В иерархии банковских счетов я, так сказать, просто не существую. Они приезжают на машинах или на мотоциклах, а я — на метро.

Моего предшественника они вконец извели. Потому он и предпочел уйти. Просто не выдержал. Но меня сломить им не удастся. Они ведь вооружены только наглостью. Тогда как мое оружие — ирония. И перед хлестким словом они пасуют. Когда приходится защищать свою шкуру, как, скажем, мне, в голову приходят убийственные по своей язвительности фразы. К тому же в борьбе с ними мне очень помогает их полнейшее, их безграничное, их непостижимое невежество. Словарный запас у них, по сути дела, исчерпывается надписями к рисованным картинкам в журналах; скорее это некий набор междометий, нежели человеческая речь. Большинство из них поменяли уже не один лицей. В свои пятнадцать, шестнадцать и даже больше лет они выглядят солдатами-сверхсрочниками; что же до девушек, все они размалеваны, нахальны — вполне взрослые женщины, да и только.

Ну, может быть, я несколько сгущаю краски. Это вообще мой недостаток. Но если я и преувеличиваю, то самую малость. Ко всему прочему, телесные наказания запрещены. Так что терпи, сколько хватит сил. Директор, похожий на старого многоопытного импресарио, называет это «иметь чувство меры». Насчет меня он может не волноваться. У меня будет точнейшее чувство меры. Уж тут-то я сумею зацепиться. Ибо платят мне неплохо, и для такого обескровленного субъекта, каким стал я, эта работа подобна вливанию новой крови.