Стихотворения и поэмы (основное собрание) - Иосиф Бродский

во тьме, среди гнетущей тишины,

откуда-то едва освещены,

я сам и отраженье и тоска -

единственная здесь без двойника.

Бежала стрелка через циферблат,

среди журналов улыбался брат,

издалека к ботинку моему

струился свет, переходя во тьму,

лицо отца маячило в тени,

темнели фотографии родни.

Я, штору отстранив, взглянул в окно:

кружился снег, но не было темно,

кружился над сугробами фонарь,

нетронутый маячил календарь,

маячил вдалеке безглавый Спас,

часы внизу показывали час.

Горела лампа в розовом углу,

и стулья отступали в полумглу,

передо мною мой двойник темнел,

он одевался, голову склоня.

Я поднял взгляд и вдруг остолбенел:

все четверо смотрели на меня.

Отец чинил свой фотоаппарат,

мерцал во тьме неясно циферблат,

брат, лежа на спине, смотрел во мглу,

журнал его валялся на полу,

за окнами творилась кутерьма,

дрожала в абажуре бахрома.

Царили полумрак и тишина,

была на расстоянии слышна

сквозь шерсть носка бегущая игла,

шуршанье доносилось из угла,

мне надоело об одном твердить,

пора мне было в гости уходить.

Я задержался на календаре,

итак, я оказался в январе,

за шторами безмолвствовал фонарь,

молчал передо мною календарь.

Боясь, что год окажется тяжел,

я к выходу из комнаты пошел.

Внезапно что-то стало нарастать,

брат с раскладушки попытался встать,

мать быстро поднялась из-за стола,

и вверх взвилась, упав из рук, игла,

отец схватил свой фотоаппарат,

из-под стола сверкнул кошачий взгляд.

И раздалось скрипение часов,

и лязгнул за спиной моей засов,

я быстро обернулся и застыл:

все в комнате, кому же запирать?

Отец бесшумно штору опустил,

нельзя теперь засовам доверять.

Я пятился, и пятилось окно.

Кот прыгнул в освещенное пятно.

Под потолком, где скапливалась мгла,

сверкала ослепленная игла.

От ужаса я чуть не закричал,

среди журналов мой отец торчал.

Появится ли кто-нибудь меж нас!

Протянется ли что-нибудь из глаз,

похожее на дерево в пыли.

Уста мои разжаться не могли,

в обоях на стене явился мел,

от ужаса я весь окостенел.

Деревья в нашей комнате росли!

ветвями доставая до земли

и также доставая потолка,

вытряхивая пыль из уголка,

но корни их в глазах у нас вились,

вершины в центре комнаты сплелись.

Я вглядывался в комнату трезвей,

все было лишь шуршание ветвей,

ни хвоя, ни листва их не видна,

зима для них была соблюдена,

но ель средь них, по-моему, была,

венчала их блестящая игла.

Два дерева у матери из глаз,

по стольку же у каждого из нас,

но все они различной высоты,

вершины одинаково пусты,

одно иглу имело на конце.

У каждого два дерева в лице.

Все кончилось впотьмах, как началось,

все кончилось, бесшумно улеглось,

и снова воцарилась полумгла,

мелькнула между стульями игла,

я замер в полумраке у окна,

и снова воцарилась тишина.

Игла еще лежала на полу,

брат вздрагивал с журналами в углу,

еще не прояснился циферблат,

отец уже чинил свой аппарат,

засов обратно прыгнул в тишине,

и штора развевалась на окне.

Все кончилось, все быстро улеглось,

вновь каждому занятие нашлось.

Кот сумрачно под лампою лежал,

и свет его прекрасно окружал.

Я штору все пытался разглядеть,

раздумывал: кто мог ее задеть.

Мать молча что-то с пола подняла,

в руках ее опять была игла.

Ладонями провел я по вискам,

игла уже ныряла по носкам,

над ней очки мерцали в полумгле,

блестели объективы на столе.

Дул ветер, и сгущалась темнота,

за окнами гудела пустота,

я вынул из-за форточки вино,

снег бился в ослепленное окно

и издавал какой-то легкий звон,

вдруг зазвонил в прихожей телефон.

И тотчас же, расталкивая тьму,

я бросился стремительно к нему,

забыв, что я кого-то отпустил,

забыв, что кто-то в комнате гостил,

что кто-то за спиной моей вздыхал.

Я трубку снял и тут же услыхал:

-- Не будет больше праздников для вас

не будет собутыльников и ваз

не будет вам на родине жилья

не будет поцелуев и белья

не будет именинных пирогов

не будет вам житья от дураков

не будет вам поллюции во сны

не будет вам ни лета ни весны

не будет вам ни хлеба ни питья

не будет вам на родине житья

не будет вам ладони на виски

не будет очищающей тоски

не будет больше дерева из глаз

не будет одиночества для вас

не будет вам страдания и зла

не будет сострадания тепла

не будет вам ни счастья ни беды

не будет вам ни хлеба ни воды

не будет вам рыдания и слез

не будет вам ни памяти ни грез

не будет вам надежного письма

не будет больше прежнего ума.

Со временем утонете во тьме.

Ослепнете. Умрете вы в тюрьме.

Былое оборотится спиной,

подернется реальность пеленой. -

Я трубку опустил на телефон,

но говорил, разъединенный, он.

Я галстук завязал и вышел вон.

Глава вторая

В Сочельник я был зван на пироги.

За окнами описывал круги

сырой ежевечерний снегопад,

рекламы загорались невпопад,

трамваи дребезжали вдалеке,

сворачивали мальчики к реке,

подкатывали вороны к сыскной,

карнизы поражали белизной,

витрины будоражили умы,

волнение по правилам зимы

охватывало город в полутьме,

царило возбуждение в уме,

и лампочки ныряли у ворот

в закрытый снегопадом небосвод.

Фургоны отъезжали в темноту,

трамваи дребезжали на мосту,

царило возбужденье и тоска,

шуршала незамерзшая река,

раскачивался лист календаря,

качалось отраженье фонаря,

метались в полумраке на стене

окно и снегопад наедине.

Качался над сугробами забор,

раскачивался в сумраке собор,

внутри его подрагивал придел,

раскачивался колокол, гудел,

подрагивали стрелки на часах,

раскачивался Бог на небесах.

Раскачивалась штора у плеча,

за окнами двуглавая свеча

раскачивалась с чувством торжества,

раскачивался сумрак Рождества,

кто знает, как раскачивать тоску,

чтоб от прикосновения к виску

раскачивалась штора на окне,

раскачивались тени на стене,

чтоб выхваченный лампочками куст

раскачивался маятником чувств

(смятенье -- унижение -- и месть)

с той разницей, чтоб времени не счесть,

с той разницей, чтоб времени не ждать,

с той разницей, чтоб чувств не передать.

Чтоб чувства передать через него,

не следовало в ночь под Рождество

вторгаться в наступающую мглу

двуглавыми свечами на углу,

бояться поножовщины и драк,

искусственно расталкивая мрак,

не следовало требовать огня.

Вчерашние -- для завтрешнего дня.

Все чувства будут до смерти нужны,

все чувства будут вдруг обнажены

в предчувствии убийственных вестей,

как будто в поножовщине страстей

за вами кто-то гонится вослед.

Напрасно вы не выключили свет!

Сомнамбулою уличных огней,

пристанищем, ристалищем теней,

обителью, где царствует сквозняк,

качался офицерский особняк,

так, если кто-то гонится вослед,

неузнанными в блеске эполет,

затерянными в бездне анфилад,

зажавшими в ладонях шоколад,

обнявшими барочные сосцы,

окажутся пехотные юнцы,

останется непролитой их кровь,

останутся их дамы и любовь,

их яблоки, упавшие из ваз, -

предел недосягаемости ваш.

Кто вздрагивал под вывескою "вход"?

Кто вздрагивал в предчувствии невзгод,

предчувствуя безмерную беду,

кто вздрагивал единожды в году,

кто на душу не принял бы греха,

чья светлая душа была глуха,

кто вовремя уменьшил кругозор,

кто вздрагивал, предчувствуя позор?

Насмешка, издевательство и срам:

предел недосягаемости -- храм,

пример несокрушимости -- орех,

пример недосягаемости -- грех,

предел невозмутимости -- бокал

среди несокрушимости зеркал.

Кто выживет в прогулках у Невы,

беспечнее, прекраснее, чем вы,

прелестнее, прекраснее одет,

кто вам не оборотится во след

с прекрасною улыбкой, никогда

в чьем сердце не оставите следа,

в чьем взоре промелькнет голубизна,

в чьем взоре распластается Нева,