Кривая империя. Книга 4 - Сергей Кравченко

11 августа бой начался с восходом солнца и шел без перерыва на обед до 6 часов вечера. «Свист пуль слился в непрерывающийся вой, и уже никто не обращал на них внимания. Наступали последние минуты Шипки.

И вдруг со стороны Габрова показалась какая-то странная конница. Казаки не казаки, а что-то небывалое... Это были донцы полка № 23 полковника Бакланова».

Здравый рассудок не мог выдержать дикого вида габровских шутников, а брянцы и орловцы, напротив, воспряли духом и поднялись в штыки. Ошеломленная армия Сулеймана отошла с перевала. Началось знаменитое Шипкинское сидение. Сидеть приходилось, пока не взята Плевна. «30 августа начался страшный, кровопролитный штурм Плевны. Наша пехота оказывала чудеса храбрости. Скобелев впереди густых пехотных цепей, верхом на белом коне, врывался в турецкие редуты. Со времен взятия Суворовым Измаила русские войска не выказывали еще такой храбрости, такой решимости победить или умереть».

Решимость умереть не осталась без внимания и в канцелярии св. Петра, — 14.000 русскоязычного народу столпилось у его врат. Оставшиеся на земле приступили к осаде Плевны. Осман-паше приходилось туго. Нечего было есть. В сырой и туманный осенний день 28 ноября он пошел на прорыв за едой. Не пробился и попал в плен с 45000 своих турок. Теперь нашим можно было наступать. И время для этого оказалось подходящее. Зима. Мороз. Хоть и Балканы.

«Без полушубков и валенок, без теплой одежды, в рваных шинелях шли наши полки по ледяным кручам Балканских гор, мерзли во время метелей на каменистых пустынях и без стонов и жалоб совершали тяжелый переход». Еще 25000 турок попали в окружение и сдались без боя на Шипке. А ведь и правда, лучше мороз, чем бой. Говорят, смерть от замерзания — самая спокойная и умиротворяющая смерть на свете...

8 января 1878 года русские заняли без боя Адрианополь, и в феврале опять стояли под стенами Константинополя у Сан-Стефано.

Ну, что тут поделаешь? — какая-то расслабленность смертельная, анемия, — непонятно, раз за разом накрывает православных у последней черты.

Не захочешь, да подумаешь, что Аллах с Магометом покрепче наших Отца и Сына выходят...

Александр II отступил.

Его «англичане попросили за турок»!

19 февраля 1878 года, в годовщину отмены крепостного права царь даровал свободу болгарам. Себе оставил только клочок земли у Дуная, да на Кавказе города Карс и Батум.

«Убивать надо таких толстовцев!» — выпалит через 50 лет турецко-подданный Остап-Сулейман Бендер...

Вот и стали Александра убивать.

Я просто вынужден обратиться к этому вопросу, — по долгу совести. Обойти его, замолчать, — это все равно, что увильнуть от описания личной жизни Ивана Грозного и Екатерины Великой. Но Россия — большая, просторная страна, поэтому и Еврейский Вопрос у нас не один. Их у нас сразу три.

1. Первый Еврейский Вопрос уникален. Его нет ни в одной другой стране. Я сомневаюясь даже, что есть он в самом Израиле или на Брайтон-Бич. Вопрос этот многолик. Это не один, а целый легион вопросов. Задают его сами евреи, — исключительно на ароматизированном русском языке. Звучит он, например, так:

— Шо ж вы не бережете ваше сердце для инфаркта? Или:

— Зачем вы так волнуетесь, дама? — это ж МОИ цены!

Оставим это очаровательное поле и пойдем далее.

2. Вторым Еврейским Вопросом озабочены все гуманитарии нашей планеты. Их справедливо волнуют случаи дискриминации граждан древней нации. Формулируется это примерно так:

— А не ущемляются ли в вашей стране права человека по еврейской линии?

Не запрещаете ли вы своим евреям посещать синагогу или ездить куда попало?

Не препятствуете ли вы им занимать академические посты, играть на скрипках и шахматах?

Этот второй вопрос собственно и считается в мире Еврейским Вопросом. Но нам он не интересен из-за его избитости, банальности и — на мой взгляд — утраченной актуальности.

3. Настоящий, Третий Еврейский Вопрос так же, как и Первый, имеется только в России. Задают его в основном «русские» — «русским». Звучит он примерно так:

— Что за дела? — Куда ни плюнь, — везде одни евреи!

Возможны модификации:

— В СССР — 0,68% населения — евреи. Но что-то непропорционально большое количество этих граждан занимает видные посты, особенно в науке и искусстве!..

Все эти страдания и сомнения происходят в основном от Шестого чувства титульной нации (см.главу «Предки наши»), но есть в этом деле и некое рациональное зерно. Давайте его рассмотрим спокойно и без обид. Дело, кажется, вот в чем.

Евреи, гонимые по всему миру в течение тысячелетий, стали очень легки на подъем. Наблюдая разные города и страны, нравы и ухватки, евреи стали очень гибки, инициативны и любознательны. Поэтому, как где чего, так они сразу туда с любопытством и предприимчивостью влазят. Обычно у них на новом поприще проявляются таланты международного уровня. Создается впечатление, что для еврея главное — не задача и результат, а процесс, возможность извлечь максимальный эффект в единицу времени. Вектор этот поворачивается туда, где выше и глубже, а не так, чтобы лучше. И путь по глубинам и высотам вечен, как путь Вечного Жида. Аминь!

Так что, в центре любых перемен и потрясений, сенсаций, открытий, свершений и достижений почти всегда можно найти подходящего еврея. Подходящего, чтобы списать на него неудачу дерзкого предприятия, вину, вообще любую неприятность, отсутствие воды, гемофилию христианских младенцев.

В России с середины 19 века сложилась очень интересная ситуация. Огромный, тысячелетний монстр монархической государственности дал глубокую трещину. Многим показалось, что завалить его можно толчком под глиняные коленки. То-то был бы треск, то-то случился бы эффект в единое мгновение! Смерть, как захотелось поставить эксперимент, сыграть со стоеросовой страной в жучка. Разумеется, среди экспериментаторов сразу были замечены чернявые да кучерявые наши сограждане с некоренным выражением лица.

Поймем это правильно, запомним, не будем впадать в экстаз, побережем наши сердца для инфаркта. Впереди — самые крутые, самые кривые 120 лет нашей Истории.

Александр Второй получил Россию в небывалом состоянии. Раньше свежие цари обнаруживали вокруг себя разворованное хозяйство, недостачу коронных бриллиантов, послевоенную голодуху, пожарища и пепелища, дворцовые заговоры, подозрительные тени по углам. Но царедворцы сбегались в хоровод вокруг нового батьки, толкались, боролись, шумели, верноподданно убивались. Соответственно и жизнь настраивалась. Выискивались, казнились и ссылались заговорщики, сжигались колдуны, клеймились государевы воры. Затевалась и выигрывалась выгодная война, трофеи наполняли казну, снова было что жаловать и разворовывать. А главное, народ приходил в чувство. В чувство любви к государю. Ну, и в наше Чувство, конечно. Чувство переключало внимание масс с милых казенных шалостей на нестерпимое соседское благополучие. Страна благоденствовала.

Теперь вдруг получилось не так. Александр увидел у себя под скипетром возбужденное, озабоченное какое-то крестьянство, мещанство и дворянство. Озабоченность эта происходила от многолетнего, навязчивого зомбирования доверчивых россиян наглыми порнографами... Тут не выдерживает Историк:

— Какие порнографы? Это у вас Герцен с Добролюбовым порнографы? Революционная сознательность масс по-вашему — озабоченность? Народ изнемог под крепостническим гнетом! «Ширились выступления против непосильной барщины и оброка»!..

Спорить с Историком бесполезно, а спокойным читателям могу объяснить.

В истории России случались периоды гораздо более тяжких испытаний, чем первая половина 19 века. Ели людей буквально поедом. Грабили дочиста без барщин и оброков, просто за так. А потом строили в ряды, гнали подыхать во славу грабителя. И ничего! А тут раскачало и понесло. Просто, обычная нехватка питания и удовольствий в те годы трагически совпала с многоголосой разъяснительной работой, — кто виноват да что делать. Порнографическая аналогия здесь очень подходит. Иногда журнал в витрине может окончательно прорвать плотину юного страдальца.

Так что, самодержавие наше в середине 19 века как раз и проиграло идеологическую, информационную войну. Кружки по интересам множились бесстыдно. Писать и читать научились, кто ни попадя. Пачками размножались маниловские фантазии. Все они сводились к одному: «Я ЗНАЮ, КТО ВИНОВАТ И ЧТО ДЕЛАТЬ!». За кадром просвечивала мысль: «БРАТЦЫ! ДА ВОЗЬМИТЕ Ж МЕНЯ В ИМПЕРАТОРЫ!»...

Историк осудил дилетантизм такого подхода, примитивизм мировоззрения, отметил бесполезность траты народных денег на мое образование. Пусть даже техническое.

Писец выждал, когда Историк убудет восвояси, и вежливо спросил, а знаю ли я сам, кто виноват? Или, хотя бы, что делать?