Гонки на выживание - Хилари Норман

Даниэль обратил на него воспаленный от слез взгляд.

– Я чувствую себя таким виноватым, Мишель… Когда я услыхал, что мой отец умер вскоре после моего побега из лагеря, я ощутил… облегчение! – Его лицо исказилось от боли. – Мне стало легче при мысли о том, что он умер, так и не узнав, что единственный сын его бросил. Я порадовался, что теперь о нем можно не беспокоиться, что я могу спокойно уехать в Америку, если получу бумаги!

– Даниэль, мальчик мой… – Брессон обнял его и почувствовал, как плечи Даниэля сотрясаются от рыданий. – Все это так естественно! Неужели ты думал, что будешь чувствовать что-то иное? Ты оставил его там, потому что знал: для него это уже не имеет значения. В противном случае ты никогда бы его не бросил. Перестань себя мучить. Ты уже оплакал своих родных вполне достойно, хотя один бог знает, сколько еще ты будешь горевать. Но ты должен смотреть вперед и оставить чувство вины позади. – Он помолчал. – Думаешь, мне будет легко расстаться с тобой, Даниэль? – Он ласково улыбнулся. – Не мучь меня, мне и без того тошно. Я не хочу думать, что ты потащишь свою боль за собой в новую жизнь.

На несколько минут в комнате наступило молчание, прерываемое лишь шумом уличного движения, доносившимся снаружи.

– Пора покончить с затворничеством, – мягко сказал Брессон. – Давай пообедаем, выпьем немного вина.

Даниэль попытался улыбнуться, но губы у него дрожали.

– Ладно, Мишель. – Вид у него был пристыженный. – Я снова почувствовал себя ребенком.

– Разве это плохо, Даниэль? У тебя хоть когда-нибудь был шанс побыть ребенком? А в Америке его тем более не будет. – Он улыбнулся. – А теперь идем со мной.

– При одном условии. Вы позволите мне вернуться в кухню и помочь новому повару с нашим ужином.

Морису Вайнбергу потребовалось несколько месяцев, чтобы добыть визу для Даниэля, и все это время из Парижа шел непрекращающийся поток угроз от Натали и ее матери. Брессон стискивал зубы и стойко выдерживал натиск, проявляя чудеса дипломатии; он надеялся, что его брат Жиль отговорит женщин от подачи жалобы на Даниэля, которая даже в случае проигрыша дела в суде могла бы оставить неизгладимое пятно на репутации мальчика.

Пятого мая 1946 года Даниэль отплыл из Марселя. В нагрудном кармане его нового костюма лежали официальные документы, рекомендательное письмо в ресторан в городе Йорквилле, штат Нью-Йорк, где ему было обещано место младшего повара, а также вполне приличная сумма, на которую можно было спокойно прожить до первой получки. В боковом кармашке его чемодана находились бриллианты его матери, сохраненные начальником лагеря и возвращенные Даниэлю через Мориса Вайнберга.

Он обрел законный статус и свободу. Единственной ложью, от которой ему так и не удалось избавиться, был возраст: пришлось придерживаться версии, что ему скоро девятнадцать. Если бы он назвал свой истинный возраст, по закону ему пришлось бы посещать в Америке среднюю школу, причем его скорее всего поместили бы в приют. А так, поскольку его метрика была безвозвратно утеряна, никто из живущих на земле людей не смог бы уличить его в обмане. Завтра Даниэлю исполнится девятнадцать. Пропавшие четыре года жизни вполне можно было списать на войну.

Онфлер, Франция. 1983 год

13

Дрожа от холода, Александра торопливо поднялась из-за стола и пошла закрывать окно. Ночные звуки исчезли за стеклом вместе с прохладным воздухом. Плечи и правая рука ныли, а ведь это было только самое начало работы. «Я еще даже не перешла к собственным воспоминаниям, я описываю историю других людей. Но Бобби все должна знать, если уж я хочу, чтобы она поняла».

Она подошла к кабинетному роялю, который был весь заставлен семейными фотографиями в кожаных и серебряных рамочках. Здесь были собраны практически все действующие лица той самой истории, которую Александра с таким трудом пыталась рассказать дочери. О, если бы только она нашла в себе мужество сделать это раньше, когда Бобби была еще здесь, с ней, в полной безопасности!

Александра улыбнулась, разглядывая пожелтевшую фотографию отца, Джона Крэйга, склонившегося над мольбертом в своей мастерской в Бостоне, и моментальный снимок матери, Люси, с растрепанными ветром черными волосами, сделанный в крошечном заднем дворике их дома в Корнуолле. Вот портрет Роберто Алессандро, ее бывшего свекра, до сих пор считавшегося главой семьи и пользовавшегося непререкаемым авторитетом. Ее взгляд скользнул по лицу Дэна Стоуна, снятого вместе с Андреасом у входа в ресторан Алессандро на Парк-авеню. А вот наконец и сама Бобби: последний снимок, отправленный ею с Манхэттена. Стоит на тротуаре возле городского дома Андреаса, высокая и тоненькая, волосы, стянутые в хвостик, полностью открывают нежное детское личико.

Александра нехотя вернулась к письменному столу, потерла усталые глаза и заставила себя вновь обратиться мыслью к прошлому. Если она хочет выжить в будущем, ей необходимо заново пережить случившееся когда-то, давным-давно. Как бы это ни было больно.

«Ты написала мне, Бобби, об узах крови. О новом взаимопонимании, связавшем тебя с отцом, о том, какую он испытал радость и облегчение, ведь он думал, что потерял тебя навсегда. Я, конечно, не хочу лишать его этого счастья, но в то же время не могу без содрогания думать о последствиях.

Когда я впервые встретила его и полюбила, я сразу поняла, что для Андреаса нет и никогда не было иного пути. Думаю, он с рождения был обуреваем жаждой скорости, стремлением к гонкам, мечтой, которую в нем подогревал отец, сам с детства увлеченный автоспортом, вопреки воле матери.

Я никогда не встречалась с матерью Андреаса, Анной; только теперь, когда уже слишком поздно, я могу ей посочувствовать. Все, что было связано с гоночными автомобилями, вызывало у нее ненависть и страх, но Роберто ничего не мог с собой поделать. Он перекачивал свои собственные неосуществленные мечты, свои навязчивые идеи, свою одержимость в жилы Андреаса, внушал ему любовь к стали, скорости и опасности с той же настойчивостью, с какой распространитель наркотиков накачивает дурманом новую жертву. Андреасу было всего девять лет, когда он научился водить трактор; ему исполнилось тринадцать, когда Роберто построил на ферме Пфиштер—Алессандро гоночную трассу в миниатюре. В 1948 году Роберто взял сына на Гран-при Швейцарии, первую в его жизни большую гонку. Три человека погибли в Берне в те выходные. Андреас, казалось, был в шоке, и Роберто даже подумал, что Анна, сама того не ведая, одержала верх. Но когда они вернулись домой, Андреас как ни в чем не бывало снова занялся тренировками. Анна проиграла.