Почти англичане - Шарлотта Мендельсон

С лица Гая не сходит улыбка. Когда Марина случайно задевает его ногу коленкой, он не отодвигается. Марина смотрит на прыщики у него на виске и вспоминает очередь за билетами на вокзале, где он искательно, будто морская свинка, ткнулся губами в ее губы. «Саймон Флауэрс, – думает она, – хотя запретила себе думать о нем в выходные, Саймон, я всегда буду твоей». Вспомнить бы, сколько у нее с собой денег – вдруг придется сбежать?

– Ты не против, если отца не окажется дома? – спрашивает Гай. – Сёстры, может, и будут…

– Может? Ты разве не знаешь?

– Откуда? Одна уже замужем – дети и все такое. С нами только Люси живет. Я хочу сказать, может, ты надеешься, что там будет папа. Вы же все обычно…

– Мне все равно.

– Хорошая девочка, – говорит он, состроив задушевную мину, и заправляет ей за ухо торчащую прядь волос. Поезд подходит к крошечной станции. Марина не сводит глаз с двух больших черных птиц – грачей, ворон или воронов, – которые дерутся у самых путей за какой-то камень. Победитель хватает клювом трофей и летит над вспаханным полем того, что доктор Три называет «доброй дорсетской глиной». Над поездом птица пугается какого-то звука и роняет камень у окна – так близко, что Марина может его увидеть, если вытянет шею. Именно это она и делает, чтобы однажды не пожалеть об упущенном моменте. Это, собственно говоря, никакой не камень, а нечто маленькое, пушистое и окровавленное: зайчонок, мышь или что похуже. Марина быстро отворачивается и с испугом понимает, что готова расплакаться.

Гай рассказывает историю о мальчишках, которые затолкали «Воксхол Астру» их декана в зал богословия. Марина ужасно нервничает. Когда их грохочущий вагончик оставляет позади Блэндфорд-Форум и направляется к Шафтсбери, ее взору предстает один из тех спецэффектов, которыми славится английская глубинка. Капли дождя на стекле вдруг замедляют бег. На далекое поле через брешь в облаках изливается золотистый поток, и зимнее солнце озаряет светом вагон. Это знамение. В перестуке колес – у поезда ведь колеса? – слышен шепот: Александр Вайни, Александр Вайни. Марина думает обо всем, что забыла взять: духи, гигиенические прокладки, запасную книгу, брелок безопасности, свое самое выразительное сочинение по литературе – на случай, если мистер Вайни захочет взглянуть. «Будь хорошей девочкой», – слышится ей бабушкин голос. Дверь вагона поскрипывает: Вайни, Вайни, Александр Вайни. «Я, – думает Марина, – нехорошая девочка. Я готова к любви. Я готова к сексу. Господи, скорей бы началось».

Оказаться на Венгерском базаре – все равно что попасть на стол к любящим каннибалам. Куда ни повернись, всюду старушки спрашивают: «Что, детей больше нет?», жалостливо качают головами, стискивают плечо или похлопывают по заду; «Ходь вадь? – интересуются они, – как дела?», и Лора с улыбкой кивает, будто вопросы эти исключительно риторические. Ей без конца передают картонные тарелки с телятиной, которые она принимает с вымученной благодарностью: кюсюнюм сипен. Лору мутит; все взгляды, кажется, устремлены на ее карман. Рассказать о письме, конечно, придется – но сейчас, у всех на виду, время не самое подходящее. Расскажет вечером, для их же блага, думает Лора и, подняв глаза, видит в дверях Алистера и Мици.

В поисках опоры она тянется за спину и накрывает рукой пакет с паприкой, податливый, как крошечный трупик. Ее разум еще борется с мыслью о Петере Фаркаше, а глаза уже следят за мужчиной, которого она вроде как любит. Вернее, за его женой. Словно кролик, завидевший ястреба, Лора завороженно провожает взглядом своего заклятого врага.

Мици Саджен бледна, как нечто, извлеченное из расщелины на склоне Карпатских гор. Она красит волосы в рыжий цвет и носит губную помаду, но в остальном выглядит хрупкой, от природы худой: женщина, которая так занята благими делами, что забывает о еде. Она изящно курит. У нее целомудренная грудь. Мици не назовешь миловидной, однако к ней прикованы взгляды и престарелых венгерских матрон, и мужчин всех возрастов – она проходит по залу, как миниатюрный посол на вражеской свадьбе.

Алистер с присущей ему методичной серьезностью, в которой Лора старается разглядеть что-то трогательное, посвятил ее в тайны своего брака, заключенного при посредстве его первых нанимателей и Мициных опекунов: славного (славного ли?) доктора Орсаг-Надь с супругой, тоже доктором. Принудительная диета, вспышки гнева и миллион недостатков, которые нашла в нем жена, – обо всем этом Лора знает. Впрочем, у ее соперницы кроме красивых глаз и осиной талии есть и другое оружие – благословение святой католической церкви, которое Алистер, хотя и не католик, считает ненарушимым. Не то чтобы Лора хотела бы выйти за него замуж. Она просто хочет быть замужем.

Все это неважно, думает она, следя за ними, как курица за лисой, из-за груды кожаных аксессуаров. Хотя ей это не по карману, она все же купит Марине подарок. Лора сглатывает комок, но в горле остается пыль, или пепел, или печаль – что-то, от чего никак не избавиться.

Проходит около часа. Лора отпивает глоток горячего кофе, сажает на грудь пятно, размазывает его салфеткой, просыпает сверху сахар с пирожного и решает пойти в уборную. А затем резкий поворот – и она с размаху врезается в Мици, несущую серебряный поднос, полный чашек. Посуда летит на пол; Мици, после секундного колебания, тоже.

– Иисус Мария!

– О боже, простите, пожалуйста! – восклицает Лора. – Я сейчас…

Зал замирает. Мици, распростершись на паркете, осторожно трогает лодыжку. Алистер, квалифицированный врач и законный супруг, опускается на колени, будто в замедленной съемке. Он смотрит на Лору – гневно, страстно или умоляя о понимании; после стольких тайных свиданий она, казалось бы, должна в точности знать, что у него на уме, но она не знает.

– Это… это… – говорит Мици, словно пытается всех успокоить, но не находит слов. Акцент у нее немыслимый, даже по венгерским стандартам. – Я надеяться ходить.

– Простите, простите, – повторяет Лора. – Какая же я дура…

– Нет, не дура, – отвечает Мици. – Но вы очень больше, чем я, и… Ой!

Коленопреклоненный Алистер нашел больное место на подъеме балетной ступни с голубыми прожилками. Опустив взгляд на его залысину, Лора наблюдает, как ухоженные пальцы щупают худую бледную икру. Как тяжело вдруг стало дышать…

– Идти можешь? – спрашивает Алистер.

– Я… наверное, да.

Нежным, профессиональным жестом он кладет ее руку себе на шею и помогает встать. Со всех сторон поднимается шепот – к счастью, не на английском.

– Я… какой кошмар, – мямлит Лора.

– Пожалуйста, – говорит Мици Саджен. Лора уступает дорогу. Когда мимо проходит Алистер, ее душевное состояние медленно падает до уровня пола. Лора опускается на колени, чтобы собрать осколки. Мици с дрожью в голосе говорит: