Великая Екатерина. Рожденная править - Нина Соротокина

Этот отчет Несвияжского пошел в следственное дело. Болтуны были арестованы. Начались допросы. Выяснилось, что никакого «собрания с обсуждениями» не было и в помине. Хитрово рассказал, что в разговорах слышал от зятя своего Василия Брылкина, а зять в свою очередь от родного своего брата Ивана Брылкина, что к нему приезжал сам Бестужев за подписью под некой бумагой, чтоб просить государыню выйти замуж за кого угодно и дать стране наследника, потому что цесаревич Павел слаб здоровьем и еще в оспе не лежал. И говорил Бестужев, что под той бумагой уже многие подписались, и сановники, и духовенство. Рославлев на допросах тоже поминал подписку, но сказал, что она уничтожена.

Следствием руководил сенатор Суворов. Екатерина писала ему: «Нельзя, чтоб Хитрово вздумал, будто я обещала Панину быть правительницей». Еще императрицу интересовало, «судачат ли в городе или еще ничего не знают?» В конце концов, Хитрово во всем сознался и повинился, признавая и двух сообщников своих виновными. В результате следствия выяснилось, что против самой государыни ничего плохого не замышлялось. Заговор напугал императрицу именно тем, что это эти люди – заговорщики – помогли ей занять трон. И они уже недовольны!

По указанию Екатерины дело замяли. Она была замечательным политиком и знала, что не надо дуть на тлеющий костер. Названные Хитрово фамилии, а среди них Панин, Теплов, Глебов, Дашкова, Пасек и т. д. были оставлены без внимания, их вообще не допрашивали. Обвиняемые отделались легкими наказаниями: Хитрово сослан в свою усадьбу в орловский уезд, Ласунский уволен в отставку, но не просто так, а генерал-поручиком, год спустя с тем же чином ушел в отставку и Рославлев.

Следствие велось тайно, скрытно, тем не менее, в столицах появилась масса слухов. Семейные дела царского дома всегда интересовали население, из боязни наказания за пересуды на эту тему, говорили шепотом. Теперь же судачили вслух – выйдет государыня замуж или нет, а если выйдет, то за кого. Болтали, конечно, о странной смерти императора и о наследнике. Тогда-то и появился очень интересный документ – «Манифест о молчании». Свобода свободой, а лишнего не болтай. С «Манифестом» ходили по обеим столицам с барабанным боем и читали громко: «Воля наша есть, чтоб все и каждый из наших верноподданных единственно прилежал своему званию и должности, удаляясь от всяких предерзких и непристойных разглашений. Но противу всякого чаяния, к крайнему нашему прискорбию и неудовольствию, слышим, что являются такие развращенных нравов и мыслей люди, кои не о добре общем и спокойствии помышляют, но, как сами заражены странными рассуждениями о делах, совсем до них не принадлежащих, не имея о том прямого сведения, так стараются заражать и других слабоумных… Если сие наше матернее увещевание и попечение не подействует в сердцах развращенных и не обратит путь их на истинного блаженства, то ведал бы всяк из таковых невеждей, что мы тогда уже поступим по всей строгости законов и неминуемо преступники почувствуют всю тяжесть нашего гнева».

Ну, хорошо, на роток, положим, накинули платок, и развращенные вступили «на путь истинного блаженства», но вопрос о браке государыни не исчез с повестки дня. Григорий Орлов искренне любил Екатерину и, наверное, хотел стать ее мужем. Он, может быть, и не имел великого ума, но был человеком порядочным, в меру тщеславным, не слишком корыстолюбивым. Неизвестно, насколько он был настойчив в своих желаниях. Другое дело Алексей Орлов. Этот имел натуру страстную, широкую, он был куда более хитрый, чем его старший брат, и, конечно, рвался к власти. А Екатерина размышляла. Ее отношение с Григорием и прочими Орловыми – разные вещи, но и с кланом ей ссориться не хотелось. Братья Орловы имели огромный вес в гвардии, и очень нежелательно, чтобы они перешли в противоположный лагерь и организовали свою партию.

Панин был категорически против этого брака. Григорий Орлов жил во дворце рядом с покоями императрицы, Панин жил в том же дворце рядом с покоями цесаревича Павла. Царедворцы часто виделись и вряд ли испытывали от этого радостное чувство. Екатерина знала об этом, но они оба ей были нужны. Панин, блестящий дипломат, фактически заведовал коллегией иностранных дел и был самым ярким человеком в правительстве, он был доверенным лицом императрицы в самых деликатных тайных делах, которые всегда толково исполнял. Правда, он вел себя слишком независимо, но Екатерина пока была вынуждена это терпеть. Известна смелая фраза Панина: «Императрица русская вольна делать, что ей хочется, но госпожа Орлова царствовать не будет», в смысле – не сможет. Говорят, что он высказал это суждение в лицо императрице. Панину не давало покоя еще одно соображение. У Екатерины и Григория есть сын. Это сейчас он бастард, а вступи они в брак, он тоже обретет права на трон. Скорее всего, до этого дело не дойдет, но уж партия создана будет, а это опять интриги и смута.

Екатерина отлично понимала все «за и против» этого дела и решила отказаться от брака. Лучше самой быть хозяйкой в своем доме – России. Она будет править единолично, а в помощники возьмет толковых людей. Зачем ей муж?

В своей интриге Орловы ссылались на прецедент – пусть тайно, но ведь обвенчалась же покойная Елизавета с Алексеем Разумовским, а чем Григорий Орлов хуже? Существует устойчивая легенда о визите канцлера Михаила Воронцова к Алексею Разумовскому. Ее пересказывает всяк по своему, вот одна из версий. Екатерина приказала заготовить два Манифеста. В первом было написано, что она вступает в брак с Григорием Орловым. Во второй бумаге сообщалось о присвоении Алексею Разумовскому титула императорского высочества, поскольку он хоть и тайно, но обвенчан с Елизаветой.

Со вторым манифестом Воронцов и направился в Аничков дворец к Разумовскому. Тот был уже стар, он давно отошел от дел, но был в курсе последних событий. Воронцов предъявил Разумовскому манифест Екатерины и попросил дать бумаги, удостоверяющие его брак с императрицей Елизаветой. Алексей Григорьевич все понял. Он достал из шкатулки заветную бумагу, поцеловал ее и бросил ее в огонь. После чего он спокойно сказал: «Я не был ничем более, как верным рабом ее величества, покойной царицы Елизаветы Петровны, осыпавшей меня благодеяниями превыше заслуг моих… Теперь вы видите, что у меня нет никаких документов». Воронцов вернулся во дворец и доложил Екатерине о результате своей поездки. Нет бумаги, нет прецедента. Екатерина сказала: «Мы друг друга понимаем. Тайного брака не существовало. Шепот о сем всегда был для меня неприятен. Почтенный старик предупредил меня, но я ожидала этого…»

Шлиссельбургская нелепа