Демон и Бродяга - Виталий Сертаков

– Но тебе неприятно, что ты, даже постигнув многое из мудрости великого Будды, в душе следуешь зову своих шаманских предков, так?

– Так, почтенный, – Цырен опустил голову.

– Я отлично знал твоего отца, почтенного Буянто. Он нисколько не стыдился того, что его дед и прадед были харын удха и служили черным духам. Он был разумный и дальновидный человек и всех своих сыновей отдал в учение. Так что же тебя гложет?

– Когда вам необходимо общение с русскими Качальщиками, вы посылаете меня. Когда вам необходимо общение с китайскими орденами, вы посылаете меня. Когда нашему дацану необходимо провести переговоры с восточными шаманскими улусами, тоже еду я. И всегда я буду делать все, что повелит мне почтенный боболама. Однако за спиной я слышу, что Цырен – сын черного шамана, что Цырен – неискренний почитатель Будды и его воплощения, что Цырен не любит и не почитает ламу, как следует его почитать. Вот почему я смутился, когда вы угадали мои мысли. Мой отец не хотел, чтобы я стал сильным харын удха, он боялся, что темные силы возьмут верх в моей душе. Он мог бы отдать меня в учение к Качальщикам, так он и сделал вначале, и семья была довольна. Вероятно, вы знаете, почтенный боболама, что я провел среди Хранителей меток пять лет, но это были пять детских лет, и только потом отец привез меня к вам…

– А ему просто некуда было тебя везти, – мягко перебил настоятель. – Тогда дацаны только начали восстанавливать. Только начали появляться люди, готовые к походу в Тибет и к выборам нового ламы. Твой отец поступил мудро., но он не объяснил тебе, что стыдиться своих корней нехорошо.

– Однако нехорошо и прислуживать двум господам, не так ли? – почтительно возразил Цырен.

– Иными словами, тебя мучает вопрос – правильно ли, что наш народ и некоторые наши соседи совмещают две веры? – Боболама отложил книгу и снял очки. – Или тебя мучает, почему ты просыпаешься, когда ворочаются духи тайги, а другие братья спокойно спят? Что касается первого, Цырен, то я не вижу противоречий. Пусть люди верят в то, что им удобно. Если они принимают учение Будды, значит, они с нами, их путь озарен, а нам надо лишь выполнять свой Долг.

– Меня мучают оба эти вопроса.

– Хорошо, Цырен, – настоятель спустил ноги с кресла, кинул в чайник щепотку заварки, долил воды. – Я вижу, что тебе не терпится поделиться со мной ночными страхами. Но прежде чем ты сделаешь глупость, ответь мне на вопрос – что такое наша древняя вера?

– Вы говорите о вере, которую исповедовали до того, как родился Просветленный?

– Да, я спрашиваю тебя о том, чего ты стесняешься. Расскажи мне, но расскажи просто. Любую вещь, любой предмет можно описывать часами, а можно сказать о нем в трех предложениях.

– Боюсь, что коротко мне не суметь…

– Хорошо, я скажу за тебя. Вся вера наших предков сводилась к двум идеям. Во-первых, они твердо знали, что человек и вселенная – едины. Они почитали землю и небо как главных родителей всего сущего, поэтому камлания всегда проходят в тревожных местах, где земля и небо проявляют себя особенно ярко…

Боболама отхлебнул чая.

– Да. Мой отец говорил, что дед всегда камлал на вершине горы.

– Я уверен, что твой дед был достойным человеком и принес много хорошего вашему улусу… И вторая сторона нашей древней веры опирается на почитание предков. До Большой смерти каждый помнил не только отца и деда, но и предков до пятнадцатого колена… До Большой смерти наши деды почти каждый месяц резали баранов и приносили утхадаа своим предкам. Разве это плохо, Цырен, – ощущать свое единство в ряду поколений и заботиться о детях и внуках?

– Это достойно и правильно, преподобный.

– В таком случае тебе не стоит считать себя хуже других.

Цырен помедлил.

– Так вы тоже слышали железный смех?

– Я тоже слышал. И мне это тоже не нравится. Ты пришел просить у меня дракона, брат Цырен?

– Вы, как всегда, проницательны, почтенный боболама.

– Ты не все мне сказал, Цырен.

Монах помедлил, несколько раз вздохнул, набираясь смелости. Боболама шаркающей походкой подошел к нему вплотную, потрепал по плечу.

– Я скажу за тебя, Цырен. Тебе стало известно о камланиях с человеческими жертвами. Ты опасаешься, что враги русского президента разбудят темные силы, в которые тебе не пристало верить. Ты опасаешься, что я буду недоволен твоей дружбой с русскими Качальщиками. Ты опасаешься, что я узнаю о том, что у тебя на шее, под одеждой, висит шаманский бур-хан?

– Да, почтенный, – Цырен изумленно поднял глаза. – Но… но как вы?..

– Как я узнал? – тепло рассмеялся настоятель. – Это просто. Слушай меня, Цырен, я сам намеревался разбудить тебя. И мне вдвойне горько, что ко мне пришел лишь ты, а прочие спят.

– У них нашелся шаман, годный служить на две стороны, – Цырен выдохнул, словно кинулся в ледяную прорубь. Теперь его речь спешила, лилась открыто, уже не сдерживаясь перед настоятелем. – Шаманы камлали на священной горе, само по себе это очень опасно, я знаю от отца. Но даже дюжина великих не может сдвинуть песчинку над могилой того, кого они хотят разбудить. Им не хватало трех вещей, почтенный настоятель, но я опасаюсь, что они их получили. Им не хватало свитков Кокэчу, который, по преданию, ткал белое знамя для самого Тэмучина, и не хватало сильного шамана, годного нырнуть в царство мертвых. Почти не осталось таких, после того…

– После того как ушел твой отец, – ласково кивнул настоятель и протянул Цырену пиалу: – Выпей! Итак, ты полагаешь, что шамана и свиток они нашли, чего же им не хватает? Ведь ты упомянул три составляющие. И стоит ли нам так серьезно заботиться о том, что происходит в месяце пути от Байкала?

– Третья составляющая – это человеческая кровь, – Цырен понурился, словно вновь застыдился того, что слишком хорошо знал обычаи таежных колдунов. – Они научились приносить жертвы Эрлиг-хану человеческой кровью, чего не делали тысячи лет. Вы слышали железный смех, почтенный настоятель?

– Это металл, ведь так?

– Да, почтенный. Это значит… простите меня, настоятель, вы не верите в то, что духи нижнего мира пьют кровь людей…

– Неважно, во что верю я, – холодно уронил бобо-лама. – Важно лишь то, что является истиной. А порой истина и вера весьма далеки друг от друга, брат мой. Говори, я отнесусь серьезно к любым твоим словам.

– Железный смех, почтенный. Это смех мертвых машин, брошенных в тайге до Большой смерти. Эзэн подземного царства получил кровь и поселил бурханов в эти машины. Они за кем-то охотятся, почтенный настоятель, они ищут новой крови.

Настоятель дернул за шнур. Где-то в подвале дацана отозвался колокольчик.

– Возьми на кухне еду и лети, я распоряжусь, чтобы тебе дали моих лучших драконов, – боболама смотрел в окно на темный притаившийся город. – Но помни – ты ни с кем не должен драться. Посмотри и возвращайся, а думать будем вместе. Я не сплю вторые сутки, Цырен, у меня плохие предчувствия…

11

ВАРВАРА

Она вышла из бани распаренная, душистая, насквозь пропахшая медом и какой-то терпкой травой, с распущенными влажными волосами и в длинной мужской рубахе до колен.

– Что? – Варвара замерла с приподнятой ногой, опираясь лишь на кончики пальцев. – Что ты смеешься?

– Ты сейчас похожа на зайчонка, – улыбнулся Артур. Он выловил в очаге головню, зажег еще три свечи.

Словно в унисон треску свечей застрекотали сверчки.

– Я? Это я, что ли, на зайчонка? – Она прыснула, с недоумением разглядывая в тусклом пристенном зеркале свои крепкие плечи, блестевшие сотнями мелких капелек.

– А на кого ты хочешь быть похожа? – Артур подошел к ней сзади, вдохнул запах волос.

Она снова пахла медом. Кажется, этот запах не могла прогнать никакая баня.

Варвара затихла. Словно перестала дышать в тот миг, когда он прикоснулся к ее розовой спине. Артур медленными цепкими переборами задирал на ней рубаху, неотрывно рассматривая в зеркале ее черные дикие глаза. Их глаза находились почти на одном уровне, и, только когда он поймал ладонями ее горячие бедра, когда повел ладони вверх, она безвольно откинулась назад, опрокинув затылок к нему на плечо.

Коваль в восторженном изумлении гладил ее ноги, чувствуя себя солдатиком, на которого положила глаз супруга ротного капитана. Варвару нельзя было назвать дородной; сняв с нее рубаху, Артур убедился, что эти каменные мышцы скорее годятся для метательницы дисков, чем для кустодиевской купчихи. Внутренняя поверхность ее бедер заросла густым шелковистым волосом, но это совсем не показалось Артуру отталкивающим, скорее, наоборот.

«Неужели оттого, что давно не раздевал женщину?» – с усмешкой спросил он себя и тут же поймал себя на этой лживой усмешке, поймал себя на попытке обмануться, запудрить самому себе мозги, потому что дело обстояло гораздо хуже и вовсе не упиралось в длительное воздержание.

Совсем рехнулся! Полуграмотная дикарка, не бреющая ног, не стригущая ногтей, через слово – матерщина, хорошо хоть в баню сходила, и больше двадцати лет разница, и невозможно от нее оторваться, безумие, полнейшее безумие, наваждение, погибель…