Волшебное наследство - Вацлав Ржезач

Напротив, Вит вдруг ощутил, что в нем шевельнулось сочувствие к тяжело вздыхающему, сипящему, сопящему, напрягавшему все свои силы толстяку Рупрехту. Наверное, хватит уже, довольно он наказан. В то же время мальчик был убежден, что для победы над злом, которое жило в человеке с рождения и которым он жил всю сознательную жизнь, требуется что-то несравненно большее. Особенно для такой страшной личности, как Рупрехт Борек. «Ладно, — убеждал он себя, — если это не правильно, шапочка не допустит несправедливости». И так, не рассуждая больше, а целиком положившись на решение силы, вмешавшейся в судьбу порабощенного города, целью которой была только правда и справедливость, Вит присоединился к мнению собравшихся и промолвил:

— Идите на руках, пан Рупрехт, идите, как вы сами того пожелали.

Тут огромное тело оружейника поднялось на руках и стало продвигаться к выходу из залы заседаний. Сенаторы потянулись следом, но никто не приблизился к Рупрехту, наверное опасаясь, как бы жалкая эта участь не передалась и ему.

Вит вместе с отцом, паном Прубой, Петром Ихой и кумом Матеем, пробившись сквозь толпу, одиноко шли во главе процессии. Все выглядело так, будто это они гнали оружейника вперед. Пройдя залу, они очутились на лестнице. Но пошли по ней лишь оружейник — на руках, разумеется, — и Вит со своим окружением. Прочие же остановились и, затаив дыхание, не сводя взгляда, наблюдали, как спускается оружейник. Они были убеждены, что руки не выдержат такого большого веса, подломятся и Рупрехт покатится по ступеням вниз. Однако какая-то иная сила держала на весу его могучее тело, словно управляя им. Казалось даже, будто оружейник уже свыкся со своей необычной позой. Правда, он кряхтел и сопел, но ведь сипел и кряхтел он, даже когда передвигался на ногах. А потом и сипеть перестал, голос его обрел свое обычное звучание. Случилось это в тот момент, когда он ударился головой о ступеньку. Тут Борек принялся чертыхаться и браниться и ругался до тех пор, пока не спустился с лестницы.

У входа в сенат стояла группа вооруженных стражников-подмастерьев. Они в изумлении таращились на столь неожиданное и непривычное зрелище, словно не верили своим глазам. Над их головами и вдоль лестницы полыхали, обдавая всех чадом, свечи, и их неспокойное, неверное пламя окружало оружейника пляшущими тенями, что делало зрелище еще более фантастическим и впечатляющим.

— Отворите двери, — приказал постовым Вит, и они мгновенно послушались, как будто этот мальчик всю свою жизнь только и делал, что отдавал приказы.

И тут всех удивила еще большая неожиданность. Через распахнутые двери коридор и лестницу залил поток яркого дневного света. Воздух был прохладен, насыщен дождем, но на рассветном небе уже не было туч, а где-то за высокими гребнями домов всходило солнце. Вот как долго длились дебаты сенаторов, в треволнениях своих забывших о быстротекущем времени. Ослепленные сиянием дня, люди жмурились. Опьянев от свежего воздуха, упоенные поцелуями сверкающего солнца, они тотчас забыли об оружейнике, о стоявшем вверх ногами памятнике тучности и злобы, который тем временем совершал по площади свой путь на руках.

Наступал рассвет, и в это мгновение все ощутили, будто им шлет привет и поцелуи посланник еще одного, совсем иного рассвета.

Глава XII

Глава, где все удивлены Ученик Крышпин приносит известие Яхим вмешивается Герцог отправляется в поход Лохмуш и оружейник Пан Пруба отказывается повиноваться герцогу Герцог приходит в ярость и теряет шапку и парик Да здравствуют Дом и свобода!

Да, еще одна неожиданность поразила сенаторов, как только они выбрались на площадь.

Половину площади занимал рынок. Изо дня в день приезжали сюда крестьяне окрестных деревень и везли на продажу масло, дичь, яйца, мед, зелень, овощи, а то и молоденьких поросят. По давнему решению, которое не отменил даже герцог, пространство перед самим сенатом никто не смел занимать. И рынок располагался на противоположной, восточной, стороне, за фонтаном. В северной и южной части площади, вдоль арок галереи разместили свои лавки ремесленники, чтоб крестьянам проще и легче было покупать их изделия. Вокруг фонтана обычно рассаживались менялы, но им отводилось лишь несколько дней в неделю.

Крестьян с их товаром впускали в городские ворота еще затемно, чтобы они не спеша, до прихода покупателей, могли расставить свои лотки, потому что в городе Дом, весьма трудолюбивом, деловая жизнь начиналась очень рано. Вот и сегодня, как обычно, торговцев впустили в город. Корзины их и плетенки были до краев наполнены овощами — кудрявой савойской и обычной капустой, огурцами, морковью, картошкой — и разными фруктами. Но едва только крестьяне управились со своим товаром, сложив его красивыми горками на соломе, постеленной прямо на земле, едва первые волны рассвета перекатились через высокие гребни домских крыш, как стало видно, что площадь неслышно заполняют какие-то странные, непривычные покупатели. Кое-кто из крестьян с перепугу уже готов был побросать свой товар на повозки и побыстрее убраться из города. Однако им тут же передали приказ не трогаться с места и остерегаться поднимать шум.

Ночь, когда заседал домский сенат, оказалась для герцога Густава роковой. Около полуночи его разбудил гофмаршал и кратко, но и не скрывая опасений, сообщил, что в городе творятся странные вещи, что в замок прибыл посланник от благородного пана Рупрехта Борека — оружейника, советника его герцогской светлости.

Герцог переполошился, и прошло немало времени, прежде чем он взял себя в руки, смог встать с постели, одеться и принять посла. Ведь если Борек шлет гонца поздней ночью и даже требует поднять герцога с постели, значит, дело скверно. Ярость и страх сотрясали владыку. «Что это значит? Бунт? Повешу, заморю всех! А может, лучше собрать остатки сил и бежать, пока не поздно? Если еще не поздно?»

Спускаясь по ступеням лестницы следом за гофмаршалом, герцог время от времени хватался за подбородок, чтобы не слышно было, как клацают у него зубы. В приемной зале наскоро засветили несколько восковых свечей, и в их свете герцог увидел крохотного мужичка, посланного оружейником. Это был низенький человечишко, оборванный и перепуганный, словно только-только спасся от своры собак, самый дурашливый из Рупрехтовых учеников, уже семь лет обучавшийся оружейному ремеслу, но так и не освоивший ничего, кроме умения раздувать мехи. По глупости своей лишь он один хранил верность хозяину, потому что все остальные подмастерья и ученики отказались повиноваться и по призыву старшего Яхима перешли на сторону сената. Этому-то дуралею, по имени Крышпин, Рупрехт Борек всучил послание для герцога, перед тем как отправиться на заседание, пересказал в нем все, что ему к тому времени удалось выведать, и просил герцога окружить солдатами выходы из здания сената и схватить сенаторов, которые после окончания заседания выйдут на улицу.

Таким образом, — писал Рупрехт герцогу Густаву, — бунт будет подавлен в самом зародыше, без потерь с Вашей стороны, и Вашей герцогской светлости уже никто и ничто не встанет поперек дороги, а Ваша сила и мощь принесут неизмеримую пользу процветанию и благу достославного города Дом.

Однако Крышпин был все-таки очень глуп и бестолков, как теленок, потерявший на пастбище свою мамашу-корову. Конечно, он попал в руки сторожевых постов, расставленных мастеровым людом, а те отвели его к Яхиму — начальнику всех отрядов.

Яхим отобрал у Крышпина письмо, аккуратно его раскрыл, не повредив печати, и прочел с начала до конца. Посоветовавшись со своими офицерами — разумеется, из числа подмастерьев, — он принял такое решение: письмо запечатать и послать Крышпина к герцогу, но со строгим наказом ни под каким видом ни герцогу, ни своему хозяину не рассказывать о том, что случилось с ним по дороге. Яхим рассудил, что неплохо бы часть герцогского войска заманить на площадь и окружить отрядами подмастерьев, а затем внезапно схватить их, прежде чем они сообразят, в чем дело. Патрульные отвели Крышпина, совсем поглупевшего от страха, на окраину города, где раскинулись лагерем войска герцога, и отпустили, пригрозив сурово расправиться, если он проболтается.

Едва отделавшись от подмастерьев, несчастный Крышпин тут же попал в руки герцогских караулов. Эти, разумеется, были ничуть не милосерднее. И убогий подмастерье, прежде чем ему удалось объяснить подоспевшему офицеру, что у него важное донесение для герцога, успел получить столько тумаков, что теперь выглядел сплошным синяком. Избитый приверженцами обеих сторон, в разорванном платье, он, разумеется, и пикнуть не посмел, что его задержали повстанцы.