Рассказы (-) - Виталий Тренев

Князь Борода-Капустин, спешно поднятый с койки и пребывавший в жесточайшем похмелье, без шляпы и парика стоял, вцепившись в поручни, доверив все Пеппергорну. Он был совершенно растерян и ничего не мог ни сообразить, ни предпринять.

Видя невозможность отлавировать в темноте от опасного места, Пеппергорн приказал отдать оба якоря - дагликс и плехт, и сейчас бригантина, ныряя в огромных волнах, рвалась и билась на якорных канатах, как дикая лошадь на аркане.

Медленно, как-то натужно начинало светать. Но пока еще кроме огромных гривастых волн, в которые зарывалась носом "Принцесса Анна", ничего не было видно.

Пеппергорн приказал палить из пушки и жечь фальшфейер.

- Рудольф Карлович, а где Гвоздев? - крикнул вдруг ему Борода-Капустин, стараясь перекричать ветер.

- Под арестом. Он есть негодяй! - свирепо рявкнул Пеппергорн.

- Так, так! - тупо закивал головою князь, напуганный гневом Пеппергорна.

На полуют поднялся Капитон Иванов и, пренебрегая субординацией, обычно строго требуемой Пеппергорном, поманил его пальцем, приглашая наклонить пониже ухо.

- Что тебе надо? - меняясь в лице, спросил Пеппергорн.

- Якоря не держат, - в самое ухо ему пробасил боцман. - Нас дрейфует на берег... Не прикажете ли мичмана выпустить из-под ареста? - добавил он неожиданно.

- Пошел вон! - упавшим голосом отвечал Пеппергорн.

Весь ужас случившегося вдруг встал перед ним со всею своей неумолимостью, и он внутренне похолодел. Неужели это конец его трудной жизни? Он медленно обвел взглядом знакомую палубу бригантины. Держась за леера и кнехты, кучками трудились матросы, обдаваемые потоками воды, хлеставшими через борта. Борода-Капустин, бессмысленно выпучив глаза, икал подле него, обмякнув и повиснув на перилах, как мешок, изнемогая от качки, страха и мучительного похмелья.

Вокруг в полусумраке рассвета с ревом катились могучие валы. Над ними Пеппергорн увидел на востоке мрачный массив мыса Люзе, у скал которого то и дело взлетали вверх пенные фонтаны разбивающихся волн. Прямо за кормою, за цепями бурунов, ходивших по отмелям, смутно виднелся низменный берег, изгибавшийся дугою и выступавший на западе песчаною косою далеко в море. Ветер дул прямо в лоб бригантине. Гибель казалась неизбежной.

- Так, - сказал Пеппергорн, - так...

Если бы даже удалось спастись в бурунах - впереди ждал его военный суд, позор разжалования, а может быть, и смертная казнь. Ведь только из упрямства и ложного самолюбия не повел он бригантину по безопасному курсу Гвоздева, а склонился к югу, сознавая, что это рискованно. Несколько тягостных минут простоял он в молчаливом раздумье.

- Так, - еще раз глухо повторил Пеппергорн, - прощай, Рудольф, пришел твой последний час. - И он почувствовал соленый вкус слез, скатившихся по горестным его морщинам к углам рта.

Ветер сорвал с него шляпу, и она полетела над волнами, как черная птица.

Сутулясь, неверной походкой Пеппергорн направился к ступеням, ведущим вниз. Он не обратил никакого внимания на взбегающего по трапу Гвоздева и прошел мимо него, даже не глянув. Мичман, посторонившись, с недоумением посмотрел ему вслед.

Освободил его Капитон Иванов, наскоро поведав Гвоздеву о критическом положении "Принцессы Анны". Взбегая на полуют, Гвоздев, желая поскорее выяснить, что же случилось, не обратил особого внимания на уход Пеппергорна.

Теперь мичман осмотрелся и понял весь ужас положения. "Принцесса Анна" держалась только на якорях, но ветер и волнение с такою силой обрушивались на бригантину, что якоря, взрывая лапами песок, медленно ползли по дну. Мичман чувствовал, как от страшного напряжения трещали все связи бригантины, а якорные канаты готовы были лопнуть, как перетянутые струны.

А позади, за кормою, были отмели, тянувшиеся в море чуть ли не на версту. Там с грохотом рушились огромные волны и ходили такие буруны, что если бы "Принцессу Анну" выбросило на берег, то ее в полчаса разбило бы в щепки, и ни один человек не смог бы спастись.

Подле мыса Люзе, чуть правее, у начинающейся излучины берега, Гвоздев заметил разгорающийся костер, дым от которого стлался по земле, прижимаемый ветром.

С правого борта бригантины блеснуло длинное пламя и грянула пушка. Разрываемый ветром пороховой дым клочьями понесся над пеной воли. Но кто и как мог помочь погибающим? Мичман почувствовал тошнотное томление страха и понял, что только немедленная деятельность, борьба с опасностью сможет побороть это отвратительное ощущение.

- Что прикажете делать? - торопливо спросил Гвоздев у командира.

- Батюшка, - плаксиво отвечал Борода-Капустин, - действуй сам... Я, вишь ты, не в себе... Помираю... Занедужил...

Гвоздев сжал кулаки и нетерпеливо дернул головою. Пеппергорн не возвращался, но Капитон Иванов стоял рядом, с готовностью ожидая распоряжений. Мичман посмотрел вниз, на палубу, и увидел обращенные к нему лица матросов. Вон суровый, решительный, высокий Ермаков, вон широкоскулый Маметкул... Десятки знакомых ему лиц, товарищей его плаваний, его жизни последних лет. Иные из них были явно испуганы, но большинство глядели сосредоточенно и сурово, ожидая от мичмана правильных, быстрых и твердых решений, готовые, как всегда, выполнять их, не жалея ни сил, ни даже жизни своей для спасения судна и товарищей.

Мичман почувствовал, как уверенность возвращается к нему.

- Капитон Иваныч, командуй все реи спустить, того гляди, сорвет их и зашибет кого, - сказал он боцману. - Да пошли кого-нибудь за Пеппергорном. Время не терпит.

- Есть! - и боцман опрометью ринулся вниз.

Матросы, обрадованные, что могут действовать, бросились по вантам, а Петров, как марсовый, выбывший из строя, побежал за Пеппергорном.

Становилось все светлее, и, оглядывая местность, Гвоздев уже почти не мог рассмотреть пламени костра правее мыса Люзе, был виден только стелющийся по земле густой дым.

"К чему бы этот костер? - подумал Гвоздев. - Говорят, на острове Эзель нарочно зажигали огни, чтобы вызвать крушение и ограбить разбившееся судно..."

Но вдруг догадка осенила мичмана, и он с пробудившейся надеждою стал пристально изучать берег там, где стлался дым от костра.

- Сударь, сударь! - услышал он взволнованный голое и, обернувшись, увидел Петрова, смотревшего на него растерянно. - Сударь! Господин лейтенант померли. Из пистолета себе в грудь выстрелили...

Известие было ошеломляющее. Но заниматься покойником у мичмана не было времени.

- Уложи его на койке, приведи в порядок, накрой плащом, - наскоро приказал Гвоздев матросу и снова повернулся к костру. Теперь он остался единственным офицером на судне, который мог им командовать.

Гвоздев заметил, что там, где кончаются обрывы мыса Люзе и начинается пологий берег, буруны разбиваются саженях в шестидесяти - семидесяти от него. Следовательно, там не было далеко уходящих в море отмелей, которые делали безнадежной всякую попытку спасти если не бригантину, то хоть людей. Видимо, именно это место, где вернее всего можно было выброситься на берег, и указывал костер, зажженный береговыми жителями.

Весь вопрос был в том, как направить судно именно туда, в этот узкий проход. Если поставить штормовой парус и обрубить канаты, то можно было добиться только того, что бригантина пошла бы к мысу Люзе. Но успеть сделать поворот, чтобы судно точно направилось в узкое место, указываемое костром, при этом ветре и волнении было невозможно. А тогда бригантину ждала бы еще более верная гибель на камнях у отвесной стены мыса. Однако это был единственный шанс на спасение.

Устав разрешал в опасном положении призывать всю команду для совета, и мичман решил поступить по этому правилу. Он уже хотел приказать, чтоб все люди собрались на шканцах, но на полуют поднялись Ермаков и Иванов.

- Аникита Тимофеич, - сказал боцман. - Дозвольте нам от команды иметь с вами разговор...

- Говорите, братцы, я и сам хотел сейчас созвать матросов, - отвечал мичман.

Оба моряка стояли перед мичманом, цепко удерживаясь привычными ногами на взлетающей и опускающейся палубе. Они никак не походили друг на друга пожилой боцман, могучий, крепкий, с грубым лицом и короткими русыми волосами, и высокий, стройный матрос с черными, мокрыми кудрями, сваливающимися на лоб, - но что-то общее было в их решительных, смелых глазах и в выражении лиц.

- Хотели спросить вас, Аникита Тимофеич, что будете делать, потому как на вас вся наша надежда, - отвечал мичману Ермаков. Боцман только молча кивнул головою.

- Дело такое, что надо выбрасываться на берег, - отвечал мичман. - И обязательно потрафить вон туда, - указал он рукой в сторону костра.

Оба моряка согласно кивнули головами.

- Вот только я сомневаюсь, что не успеем развернуться. Нанесет нас или на буруны, или на мыс... Трудно при таком волнении и ветре угадать в узкость.

- Дозвольте мне сказать, - выступил вперед Ермаков.