Признание - Илья Штемлер

— И в то же время разбивали друг другу черепа. Теми же палками… Лучше взгляните, какой пожар показывают по телевизору.

Глеб сел в глубокое кресло и вытянул ноги. На экране телевизора горело какое-то здание. Шел репортаж прямо с места пожара. Здание горело скучно, вяло. Скорее, оно тлело ленивыми редкими жгутами дыма, словно шевелило усами. Люди проходили мимо телевизора равнодушно…

— Вы, случайно, вчера не смотрели матч по боксу? Мухаммед Али против Джо Фрезера? — спросил Олсуфьев.

— Не до конца. И кто же победил?

— Мухаммед Али.

Глеб сжал подлокотники кресла и обернулся.

— Вы в этом уверены, Петр Петрович?

— Здрасьте. Победил Мухаммед Али. Правда, с небольшим преимуществом… А что вы так? Он ваш родственник?

Глеб засмеялся. Сухим неестественным смехом. Достал пачку сигарет, выбил одну и щелкнул зажигалкой. Красивое газовое пламя обхватило кончик сигареты.

— Значит, я выиграл пари! — Он выбросил сильную струю дыма. — Я заключил пари сам с собой и выиграл.

В Хиросиму они так и не вылетели. Все аэропорты юга Японии были закрыты по метеоусловиям.

А купленный сувенир «Мешок смеха» Глеб потерял. Вероятно, забыл в электричке…

Из допроса Г. Казарцева, обвиняемого по ст. 211, часть 2, УК РСФСР и ст. 127, часть 2, УК РСФСР.

«…После возвращения из Японии меня назначили руководителем группы. Выделили помещение, оборудование. По утрам, перед работой, я бегал вокруг дома в тренировочном костюме. Принимал душ, ел и отправлялся в институт, как на праздник. Все шло так успешно и гладко, что казалось неправдоподобным. В довершение этой «серии удач» я получил оттиск статьи известного специалиста в области магнитометрии, где он помянул «эффект Казарцева». Директор института теперь здоровался со мной за руку и называл по имени-отчеству. А в институте около двух тысяч сотрудников…»

Стены уплывали вверх зыбкими волнами. Глеб понимал, что проснулся, но ночные стены казались ему продолжением сна.

Отчего он проснулся?

Глеб повернул голову и увидел устремленный на него взгляд Марины.

— Ты чего? — Со сна голос его звучал хрипло.

— Слышишь? Она ходит. И так каждую ночь.

Глеб прислушался.

За стеной раздавалось едва различимое поскрипывание паркета.

— Когда она спит? А ведь весь день на работе. В ее-то годы…

Глеб сомкнул глаза, но сон не приходил — наоборот, мысли становились все ясней, конкретней… С утра надо будет наклеивать кристаллы, у Гоши Ведерникова не получается: он кладет слишком много компаунда. Работа нудная — пинцетом, пинцетом. Надо перетащить шкаф из старой лаборатории, некуда складывать образцы…

— Как ты можешь спать, когда она так ходит? — прошептала Марина.

— Я не сплю.

Глеб полежал еще несколько минут, затем приподнялся и сел, подтянув колени к груди.

Казалось, скрип паркета пунктиром прошивал тишину комнаты, то усиливаясь, то затихая.

Глеб опустил ноги на холодный пол. Попытался нащупать тапки, но, видно, слишком загнал их под кровать. Ноги все тыкались в старые босоножки, их Марина носила вместо домашних туфель. Ладно, пойду в них, подумал Глеб…

Зоя Алексеевна стояла у буфета, привалившись плечом к толстой резной балясине. Из-под халата виднелась ночная рубашка. Притихшая маленькая фигура матери выражала такую тоску, что у Глеба перехватило дыхание.

Зоя Алексеевна обернулась. Казалось, она не поняла — кто это появился в гостиной? Даже прищурила глаза.

— Ты чего это? — с неестественной веселостью в голосе произнесла она. — И в босоножках. Комик.

— Чего ты не спишь?

— Сердце что-то ноет. А хожу — перестает. — Зоя Алексеевна не сводила сына сухих глаз.

— Показалась бы врачу. Кардиограмму снять. — Глеб отвел взгляд в сторону окна. — Или на работе что не так? Как там Панкратов, все бушует?

Зоя Алексеевна сделала несколько шагов по комнате. Паркет заскрипел, точно живой.

— На пенсию ушел Панкратов. Пойду прилягу.

Почему-то ей не понравилось, как стоит пепельница. Передвинула к самому краю стола.

— Все мне завидуют. Говорят, ну и сын у тебя, Алексеевна. Далеко пойдет. Такое большое дело, когда дети удачные, такое большое. Ни с чем в жизни сравнивать нельзя. Это можно понять, когда свои дети появляются…

Мать еще что-то говорила, торопливо, горячо, точно защищалась.

Глеб подошел вплотную к окну. Ночь прилипла к стеклам густой темной пленкой. И было непонятно, где кончается крыша противоположного дома и начинается небо. Черный глянец стекол отражал лишь его фигуру. В углу этого зеркала виднелось лицо матери. Точно они впрессованы в это темное стекло — он и мать…

«О чем же она говорит?» — думал Глеб.

Казалось, что слова матери пчелиным роем разлетаются по комнате, садясь то на подоконник, то на диван, то на буфет, то на люстру, сталкиваясь в воздухе и рассыпаясь вновь…

При чем здесь все это? Привычки Глеба. Его школьные отметки. Его характер. Удачливость на работе…

— Послушай, мама…

В глазах Зои Алексеевны застыла мольба: только не об этом! Что она может посоветовать, что?

— Что же мне делать, мама?

Зоя Алексеевна погладила тугую крахмальную дорожку на спинке дивана. Растопыренные пальцы ее руки, казалось, схвачены перепонками — темные, морщинистые, точно утиные лапки.

Сколько же ей лет? Ведь ей уже около шестидесяти…

— Ладно. Спать, мама, спать… А то паркет жутко скрипит.

Глеб повернулся и нелепо, точно канатоходец, раскинув руки, направился к себе. Деревянными молотками застучали каблуки. Он спешил. Он готов был совсем сбросить дурацкие босоножки и побежать…

Но голос матери настиг его на самом пороге.

— Погоди, Глеб. Никуда нам не деться от этого разговора…

Глеб остановился, обернулся.

— Я так жалею, что Марина тебе все рассказала…

— Она правильно поступила… Клянусь твоей жизнью, Глеб, — если бы я могла поменяться с той женщиной! Я бы не задумалась. Но ничего не поделаешь. И я теперь об одном молю судьбу, чтобы никто никогда не узнал. И нельзя меня осуждать за это.

Голос Зои Алексеевны дрогнул, она попыталась справиться с собой и вдруг неожиданно закричала:

— Ради меня! Слышишь? Вез на себя беру, весь грех!

Она качнулась, уперлась вытянутыми руками в диван.

Глеб шагнул ей навстречу.

Проклятая босоножка соскочила с ноги и больно сдавила ступню.

Зоя Алексеевна подняла руку, удерживая Глеба на месте.

— Ты скажи своей жене. Я говорить не буду, а ты скажи… Пусть не сбивает тебя с толку. Если ей муж не дорог, то пусть подумает об отце своего ребенка…

Глеб вернулся в комнату. Нащупал крап кровати, осторожно сел.

— Я не сплю, — произнесла Марина.

— А! Слышала, значит?

— Не глухая. Только напрасно она так думает.

Глеб нашарил сигареты, спички. Огонек, точно маленький желто-оранжевый флажок, трепетал, пригибался и выпрямлялся вновь.

Марина тоже потянулась к коробке и вытащила сигарету.

— Тебе нельзя.

— Одну ничего.

Она прикурила и попыталась загасить спичку.

Огонек сопротивлялся. Он уклонялся, словно искал лазейку, чтобы скрыться, чтобы выжить. Глеб резко взмахнул рукой. Упрямый флажок превратился в белесый жгутик дыма…

— Вчера мне мой Макаров говорит: «Вы, Марина Николаевна, много порций обеда едите, что у вас живот надулся, да?» А Рюрикова ему отвечает: «Дурак ты, Макаров! Марина Николаевна беременная!»… Потом они надували животы и весь день играли в беременных.

— Действительно, дурак этот Макаров, — усмехнулся Глеб.

— Уже неудобно ходить на работу.

— Дома сиди. Как положено.

— Положено после семи месяцев.

— А за свой счет? Поговори с заведующей… Возможно, я уже забыл, но мы в свое время стеснялись в детском саду говорить об этом. Интуитивно, что ли…

— Время больших скоростей. Никита бы все объяснил. — Марина взбила подушку и прилегла боком, спрятав ладонь под щеку.

Полоска света, бордюром подбившая дверь, исчезла — мать выключила свет и пошла спать.

Глеб вдруг почувствовал, что так и не снял эти босоножки. Он дрыгнул ногами, разметывая их в разные стороны…

— После приезда из Японии я могу вспомнить все фразы, которыми мы с тобой обменялись, Мариша. Их было не более двадцати. Молчишь все, молчишь.

Марина протянула руку и тронула Глеба за плечо.

— Я люблю тебя. Я так люблю тебя, что мне страшно.

— И я тебя люблю.

— Нет, не любишь… Ты не можешь меня сейчас любить. Не о том твои мысли, Глеб… Ты, конечно, ходишь на работу, что-то делаешь… Не знаю…

— Чушь, чушь! — Глеб вскочил и прошелся по комнате, шлепая босыми ногами. — Выбрось это из головы! Я люблю тебя! И вообще, на следующей неделе соберемся все. Мы с тобой, Кит, Аленка. Дикость какая-то! Женился, и никто об этом не знает. Конечно, это будет не свадьба, а так… Посидим. Отметим…