Маска Аполлона - Мэри Рено

Накануне фестиваля я лежал и слушал шум полуночных обрядов; женщины носились по улицам, — изо всех сил стараясь кричать, будто менады в горах, играя в опасность, как всегда на Ленеях, — и увивали гирляндами Царя Виноградных Стволов, чтобы не гневался за подрезку. Всю ночь не давали уснуть их гимны, вопли «О, Вакх!» и красные сполохи факелов у меня на потолке. Уже под утро я услышал, как проходила под окном их компания, уже с потухшими факелами, дрожа, ворча и жалуясь на дождь.

Утром было облачно. Не такая скверная погода, чтобы представление отменять, но серая, угрожающая. Во время первой из комедий стало настолько черно, что люди побоялись из домов выходить; театр оказался наполовину пуст. Если бы труппа не поддалась настроению, — я думаю, пьеса могла бы и выиграть. Потом немного прояснилось, театр наполнился; ничуть не лучшую пьесу приняли хорошо и присудили ей приз.

В день, когда начался конкурс трагедий, поднялся ветер. Зрители приходили замотавшись до самых глаз, натянув на голову плащ, а то и два, у кого они были. Ветер рвал одежды с актеров и с хора; флейтисту, у которого руки были заняты игрой, платье закинуло на голову, обнажив всю спину. Протагонист, игравший Беллерофона, в этот момент исполнял очень серьезный речитатив, — а тут такая сцена! В следующей части трилогии он должен был влететь верхом на Пегасе. У меня просто сердце кровью обливалось за него, когда он болтался там взад-вперед, а публика визжала или хохотала. Конечно, пьеса оказалась загублена; но это была средненькая работа, так что вряд ли у нее был хоть какой-нибудь шанс.

На другое утро ветер был еще сильнее. Женский хор нарядили в длинные шарфы, вопиющая глупость на Ленеях: во время танца они запутались друг в друге и пришлось им разматываться. А поскольку хор состоял из мальчишек, они естественно хихикать начали. Вряд ли им хоть раз пришлось присесть за ту неделю, что тренер работал с ними. Пьеса было неровной: поэт сказал в первой части всё, что мог, а замахнулся на трилогию. Во время последней части ветер стал стихать и выглянуло солнце; но публика уже притомилась и жаждала фарса.

А следующий день был наш.

Спать я не мог. Подумал было о маковом сиропе, но от него тупеешь, уж лучше усталость. Наконец едва не заснул, но тут прошла свадебная процессия, с шумом, с песнями; в этот месяц свадьбы почти каждую ночь. Я вздрогнул, перевернулся, встал, и высунул руку в окно; воздух морозный, но ветра не было. В слабом свете ночного неба разглядел Аполлона в деревянной рамке. Раз уж я был на ногах, то зажег маленькую глиняную лампу и поставил ее перед маской. Пламя чуть колыхалось в дуновении от окна; глазницы смотрели на меня; казалось, изучающе, но спокойно. Я вернулся в кровать и лег, задумавшись. А потом вдруг проснулся — уже на рассвете; лампа догорела, щебетали птицы… Небо было ясно.

Я вскочил и выглянул наружу. Мягкая белая изморозь опушила края олеандровых листьев и черные лозы винограда во дворе. Пар от дыхания висел неподвижно.

Я обмотался одеялом и начал упражнения возле окна. Голос звучал ровно и гибко. Какая-то взъерошенная птица в винограде засвистела так похоже на флейту, что я еще и кусок речитатива пропел. Я раздул угли в очаге и подогрел вина, добавив в него несколько яиц, белой муки и мёда. В такие дни этот старинный рецепт мне в самый раз. И, зная, что ничего больше есть уже не буду, накрошил туда немного хлеба. Потом собрал крошки со стола, высыпал их за окно своему флейтисту, помолился перед маской Аполлона и возлил ему приношение.

Выходя из дому, я чувствовал себя отлично, согрелся даже. Хозяин мой, вместе с женой, специально выглянули в окно, чтобы пожелать мне удачи. Вообще-то они меня редко замечали; разве что отслеживали, кого я по вечерам привожу; потому такое внимание я посчитал доброй приметой. Небо явно прояснялось. И хотя пальцы еще пощипывало, чувствовалось, что становится теплее.

Я задержался возле цирюльника и увидел, что с Гермиппом как раз заканчивали. Едва он смог говорить, как тут же выдал мне похабную историю о двух девахах, которых он встретил вчера вечером, когда они с обрядов возвращались. Мне разговаривать не хотелось; но я видел, что он страдает предстартовой лихорадкой — и своей трепотней старается поддержать настроение нам обоим. Потому я посмеялся, как ему надо было, и был за это вознагражден его компанией на всю дорогу до театра: он подождал, пока меня приводили в порядок.

Когда мы подошли к театру, все скамьи были уже полны; люди сидели, замотанные во всё, что у них было, натянув шапки на уши. Анаксий занял нам места на боковых скамьях, где актеры сидят, слушая не свои пьесы. Возле нас сидела труппа второй трагедии; когда первую доиграют до середины, им предстояло уйти. Чуть ниже расположились актеры, занятые в сатирическом фарсе «Силен и Горгоны». Они обрадовались Гермиппу, как заблудшему брату, спрашивали, когда он вернется в комедию… А над нами, до самого верха, разместились хористы, мужчины и мальчики; болтали меж собой, хвастались, анекдоты рассказывали…

Внизу, почетные места заполнялись послами и старейшинами, жрецами, хорегами и их гостями; а их рабы тащили горы ковров, одеял и подушек, чтобы расположить их с комфортом. Потом появились жрецы и жрицы высших рангов; Верховная Жрица Деметры, Верховные Жрецы Зевса, Аполлона, Посейдона и Афины. Но вот зазвучали барабаны и кимвалы; внесли статую Диониса и установили лицом к орхестре, чтобы он мог видеть работу слуг своих; его Верховный Жрец занял центральный трон; зазвучала и смолкла труба… Театр затих. И за пародом послышались первые звуки флейты, игравшей в хоре. Где бы ты ни был, — на скамьях или за сценой, — с этим моментом не сравнится ничто.

Первой шла трагедия «Амфитрион»; какого-то нового автора, который никогда больше не появлялся, так что имя его я забыл. Он наверно весь израсходовался на эту пьесу, потому что была она вовсе не плоха. Он внимательно следил за всеми новшествами в театре и не упустил ни одного эффекта, имевшего успех в предыдущем году, ни одной мелочи. Его пьеса была отшлифована, словно гоночная колесница. Хотя всё там было позаимствовано откуда-то еще, — чувствовалось, что сам поэт вряд ли это заметил; настолько уверенно всё было сделано. Хоровые интерлюдии были просто замечательны; с лидийскими «облигато» для флейты; когда это было внове, мы называли такое «музыкой из живота». Даже сегодня она меня настраивает на плач по Адонису. Флейтист был не вполне на высоте своей задачи, но вряд ли хоть кто-нибудь в публике это заметил; яркие, живые, изящные пьесы радовали, словно горячее вино с пряностями. Было видно, что Гермиппу не до смеха.

— Отличная работа, — сказал я Анаксию.

Он кивнул, — спокойнее, чем я ожидал, — и заметил:

— Судьи в этом году старики.

Я потянулся поглядеть на представителей десяти племен. Чтобы попасть в комиссию, человек должен быть достаточно зрелым; но в этом году, на самом деле, там было несколько настоящих дедуль. Не похоже было, что им сможет понравиться рыдающая флейта; а некоторые явно принимали фальшивые ноты за современную музыку. Я представлял себе, как поэт грызет себе ногти при каждом таком звуке.

Однако, пьесу приняли на ура; публика кричала, топала, размахивала шляпами и шарфами. Тем временем судьи совещались. Меня несколько обеспокоил такой успех первой пьесы; раньше я больше боялся второй. Автор ее, Анаксандрид, выигрывал главный приз на Великих Дионисиях; такие поэты вообще редко снисходят до Леней. Возможно он хотел высказать что-нибудь резкое; люди предпочитают слышать критику в адрес Города, когда зима запирает дороги и моря, так что чужестранцы этого не слышат. В любом случае, это соперник очень серьезный; а кроме того, его спонсор, вытянувший первый жребий, выбрал Эвпола, который получал актерские призы двадцать лет подряд.

Вступительный хор, хотя в нем и были отличные строки, оказался неровным, лоскутным, в последнее время Анаксандрид писал гораздо лучше. Я начал подозревать, что это переработка какой-то пьесы, которую когда-то не допустили на конкурс; и автор не хотел рисковать, представляя ее на более крупный фестиваль. Но у него был Эвпол, игравший сейчас Телемаха, Одиссеева сына. Двигался он прекрасно, как всегда, и я подумал: «Что за дикие мечты у меня были? Ведь нас даже не выдвинут!»

Гермипп наклонился ко мне:

— Я думал, он умнее. Ему надо было играть Пенелопу.

Я поднял брови. Эвпол был знаменит как раз юношескими ролями; совсем еще не стар, чуть за сорок пять, и грациозен, словно мальчик. Но вот он заговорил, — я поразился. Он звучал лет на двадцать старше, чем прошлым летом.

— Он что, болел? — спросил я шепотом.

— Нет, но ему три зуба вырвали. Он с ними полгода мучился; потом его врач предупредил, что они до смерти доведут, если он от них не избавится. Ты что, не слышал? Но взяться теперь за Телемаха…