Господин Бержере в Париже - Анатоль Франс

И руки г-на Жермена, без золота и камней, за исключением одного аметиста на большом пальце, снова прильнули к клавиатуре. Но герцогиня не запела. Она с интересом разглядывала аккомпаниатора:

– Мой дорогой Жермен, я любуюсь вами. Вы отрастили себе грудь и ляжки! Поздравляю! Вам это удалось, честное слово! А я! смотрите…

Герцогиня провела руками сверху вниз по своему суконному костюму:

– А я все спустила.

Она сделала полуоборот:

– Ничего не осталось! Все ушло. А тем временем появилось у вас. Забавно в самом деле. О! убыли нет. Все уравновесилось.

В это время Рене Шартье, игравший Джокондо, стоял неподвижно, вытянув шею трубою и думая только о бархатистости и жемчужных переливах своего голоса, серьезный и даже несколько мрачный. Он потерял терпение и сухо заявил:

– Мы никогда не подготовимся! Это чистое несчастье.

– Вернемся к квартету, – сказал Ларжийер. – Начинайте!

О миг победный!Сбылся мой сон.Джокондо бедный,Ты побежден!

– Выходите, господин Катрбарб.

Жерар Катрбарб был сыном епархиального архитектора. Его стали принимать в обществе с тех пор, как он выбил стекла у г-на Мейера, подозреваемого в том, что он еврей. У него был красивый голос, но он не вступал вовремя. И Рене Щартье бросал на него разъяренные взгляды.

– Герцогиня, вы не на месте.

– О! конечно, не на месте.

Репе Шартье, снедаемый горечью, подошел к Эрнесту де Бонмону и сказал ему на ухо:

– Прошу вас, не давайте больше коктейлей герцогине. Она провалит спектакль.

Ларжийер тоже жаловался. Хор пел вразброд, и ансамбля не получалось. Тем пе менее приступили к трио.

– Господин Лакрис, вы не на месте.

Жозеф Лакрис не был на месте. И нужно сказать, что ото было не по его вине. Г-жа де Бонмон то и дело увлекала его в укромные уголки и шептала:

– Скажите, что вы меня еще любите. Если вы меня больше не любите, я чувствую, что умру.

Она расспрашивала его также о том, как обстоят дела у заговорщиков. А так как они обстояли плохо, то эти вопросы его раздражали.

Он также не мог ей простить, что она не дала денег на предприятие. Он направился решительным шагом к хору, в то время как Рене Шартье вдохновенно заливался:

Огием любви палимый,Бежишь от ласк любимой.

Молодой барон подошел к матери:

– Мама, не доверяй Лакрису.

Ее передернуло. Но сейчас же она напустила на себя небрежность:

– Что ты хочешь этим сказать?… Он серьезный молодой человек, более серьезный, чем бывают в его возрасте; он занят важными делами; он…

Маленький барон Эрнест пожал сутулыми атлетическими плечами.

– Говорю тебе: не доверяйся. Он хочет подковать тебя на сто тысяч франков. Он просил, чтобы я помог ему выудить у тебя чек. Но пока обстоятельства не переменятся, я не вижу в этом особой нужды. Я стою за короля, но сто тысяч франков – это кругленькая сумма.

Рене Шартье пел:

Неверный, легкокрылый,Спешишь от милой к милой.

Лакей подал баронессе письмо. Оно было от Бресе: будучи вынуждены уехать до 29-го, они приносили извинения в том, что не смогут присутствовать на благотворительном базаре, и посылали свою лепту.

Она протянула письмо сыну, который, злобно улыбнувшись, спросил:

– А Куртре?

– Они извинились вчера, так же как и генеральша Картье де Шальмо.

– Чучела!

– Будут Термондры и Громансы.

– Еще бы! Это их хлеб – бывать у нас.

Они обсудили положение. Дело обстояло плохо. Термондр, вопреки его обыкновению, не обещал притащить к ним своих кузин и теток, весь выводок мелкопоместных дворяночек. Даже крупная промышленная буржуазия, казалось, колебалась и искала предлога, чтобы увильнуть. Маленький барон подвел итог:

– Твой базар пошел прахом, мама! Нас засадили в карантин. Это яснее ясного.

Слова сына огорчили кроткую Элизабет. Ее красивое лицо, всегда озаренное улыбкой влюбленной женщины, омрачилось.

На другом конце зала, перекрывая бесчисленные шумы, возносился голос Ларжийера:

– Не то!.. Мы никогда не справимся.

– Слышишь! – сказала баронесса. – Он говорит, что мы не справимся к сроку. Не отложить ли празднество, раз оно не удалось?

– Ты, мама, у меня действительно рохля!.. Я не упрекаю тебя. Это в твоей натуре. Ты незабудка и незабудкой останешься. Я создан для борьбы. Я силен. Правда, я дышу на ладан, но…

– Дитя мое…

– Пожалуйста, без слез. Я дышу па ладан, но буду бороться до конца.

Голос Рене Шартье журчал, как чистый ручеек:

Всегда, всегда мечтаешьО той, по ком сгораешь,Вкусить желаешь вновьТу первую лю…

Аккомпанемент неожиданно прекратился, и раздался страшный шум. Г-н Жермен гнался за герцогиней, которая убегала, схватив с рояля кольца аккомпаниатора. Она укрылась в монументальном камине, где на анжуйском шифере рельефом выделялись любовные забавы нимф и метаморфозы богов. И указывая оттуда на маленький кармашек своего лифа, она кричала:

– Здесь они, ваши кольца, моя старая Жермена. Приходите за ними… Вот вам щипцы Людовика Тринадцатого, чтоб их достать…

И она звякала под носом у музыканта огромными каминными щипцами.

Рене Шартье, свирепо вращая белками, бросил партитуру на рояль и заявил, что отказывается от роли.

– Не думаю, чтобы и Ливанкуры приехали, – со вздохом сказала сыну баронесса.

– Не все еще потеряно. У меня есть идея, – сказал маленький барон. – Надо уметь приносить жертву, когда это может быть полезно. Не говори ничего Лакрису.

– Не говорить Лакрису?

– Да, не говори ничего обязывающего. И предоставь мне действовать.

Он отошел от матери и направился к шумной группе хористов. Герцогине, попросившей у него еще коктейль, он спокойно ответил:

– Отстаньте от меня.

Затем он уселся подле Жозефа Лакриса, погрузившегося в размышления вдали от других, и некоторое время о чем-то тихо говорил с ним. Вид у него был серьезный и убежденный.

– Это действительно так, – сказал он секретарю комитета роялистской молодежи. – Вы совершенно правы. Надо свергнуть республику и спасти Францию. А для этого нужны деньги. Моя мать того же мнения. Она предлагает внести аванс в размере пятидесяти тысяч франков в шкатулку короля для расходов на пропаганду.

Жозеф Лакрис поблагодарил от имени короля.

– Его величество будет счастлив узнать, – сказал он, – что ваша матушка присоединила свой патриотический дар к приношению трех французских дам, проявивших истинно рыцарскую щедрость. Будьте уверены, – добавил он, – что его величество засвидетельствует свою благодарность собственноручным письмом.

– Не будем об этом говорить, – сказал молодой барон.

И после краткого молчания добавил:

– Дорогой Лакрис, когда вы увидите Бресе и Куртре, скажите им, чтобы они приехали на наш маленький праздник.

XVII

Наступил, первый день нового года. Воспользовавшись тем, что стих не надолго проливной дождь, г-н Бержере и дочь его Полина выбрались из дому и пошли по улицам, покрывшимся свежей коричневой грязью. Они отправились с новогодними поздравлениями к тетке с материнской стороны, которая была еще жива, но жива только для себя, и то еле-еле, ютясь на улице Русле, среди перезвона монастырских колоколов, в тесном жилище, напоминавшем келью и выходившем на огород. Полина была весела без всякой причины, только потому, что в эти праздничные дни, отмечавшие бег времени, она ярче ощущала очарование своей расцветающей молодости.

Господина Бержере не покидала в этот торжественный день его обычная снисходительность, ибо, не ожидая больше ничего особенно хорошего от людей и жизни, он знал, подобно г-ну Фагону, что надо многое прощать природе. Нищие, выстроившиеся вдоль улиц, как канделябры или переносные алтари во время крестного хода, составляли украшение этого общественного празднества. Все они, все наши бедняки, члены нищенского братства, христарадники, жалкие и изможденные, кликуши-побируши, калеки и бродяги, лохмотники, воры-попрошайки, пришли украсить собой буржуазные кварталы. Но, подчиняясь всемирному потускнению жанров и приспособляясь ко всеобщему измельчанию нравов, они не выставляли напоказ, как во времена великого «коэсра", чудовищное уродство и ужасающие язвы. Они не обвязывали окровавленными тряпками свои искалеченные руки или ноги. Они были примитивны, демонстрировали только безобидные увечья. Один из них, ковыляя с удивительным проворством, довольно долго преследовал г-на Бержере. Затем он остановился и снова прирос, как фонарный столб, к краю тротуара.

Тогда г-н Бержере сказал дочери:

– Я только что совершил дурной поступок: я подал милостыню. Подав два су Колченожке, я испытал постыдную радость унизить своего ближнего, я поддержал отвратительный сговор, увековечивающий силу за сильным и слабость за слабым, скрепил своей печатью древнюю несправедливость, содействовал тому, чтобы этому человеку оставили лишь полдуши.