Приключения Мурзилки - Борис Карлов

Мямлик торопливо защёлкал туда-сюда выключателем, струны перестали звенеть.

– А это не у меня, это где-то у соседей, – заметила Розалия Львовна, усаживаясь за фортепьяно. – Вы готовы?

Орфей Игнатьевич прокашлялся и важно кивнул. Розалия Львовна полистала ноты и подняла пальцы над клавишами. Певец раскрыл рот, набрал воздух в лёгкие и вскинул брови. На мгновение сделалось тихо…

И вдруг гусли снова самопроизвольно заиграли. Мямлик схватился за голову. В комнате снова бойко застучали две пары каблуков.

Мямлик с трудом, кое-как, выключил звук и бросился в дальний конец квартиры, в ванную.

Следом туда же вошёл красный как рак Белугин. Он подставил голову под струю холодной воды, вытерся полотенцем, причесался на пробор и, дёрнув щекой, сказал своему отражению в зеркале:

– Нервы. Нервы.

Как только он вышел, Мямлик разыскал пустую походную мыльницу, сунул в неё предательский инструмент и захлопнул крышку.

В комнате снова начали репетировать. Но теперь Орфей Игнатьевич никак не попадал в тональность. Несколько раз Розалия Львовна играла вступление, пытаясь подстроиться, но баритон певца снова не попадал и срывался.

Тогда они перестали репетировать и решили выпить ещё вина.

– Не переживайте, мой друг, – утешала гостя хозяйка. – Не отчаивайтесь, такое случается даже с заслуженными мастерами культуры. Вы много работаете, из-за того ведёте нерегулярный образ жизни. Не хочу вас обидеть, но, случается, что и злоупотребляете… Вы артист и вы должны целиком отдавать себя публике.

– Нет, не то, – угрюмо отвечал Белугин. – Он здесь. Он где-то рядом… Он подглядывает за нами и мешает мне петь.

– Господи, да кто же?..

– Ваш муж.

– Что вы такое говорите, Орфей Игнатьевич! Его здесь нет, он в командировке, его не будет целую неделю!

– Всё равно, он здесь, его фантомы, его животная энергетика, я её чувствую…

– О да! Я вас понимаю! Теперь понимаю… Вы талант и вы тонко чувствуете. Вы видите то, чего не могут видеть другие, обыкновенные люди… Но мы можем отсюда уехать! Уехать далеко-далеко – туда, где никто не помешает развернуться вашему таланту!..

– Куда?.. – не понял Белугин.

– Способны ли вы совершить маленькое безрассудство? Как это было в юности, как в романтических сериалах?

– Что вы имеете ввиду?

– Мы сядем на самолёт и улетим. Прямо сейчас, далеко-далеко. Мы снимем номер в гостинице и будем репетировать а капелла, одни, под аккомпанемент тёплого южного моря…

– К сожалению, у меня… – Белугин похлопал по тому месту на груди, где у него, должно быть, лежал бумажник. – Вы знаете, сколь безобразно работает наша бухгалтерия…

– Расходы я беру на себя. Вам просто необходимо отдохнуть до понедельника, от этих сумасшедших перегрузок!

– Хм… Но у меня даже нет смены белья… одежды…

– Ах, возьмите мужнины тряпки. Решайтесь же, я умоляю, вам это сейчас так необходимо!..

– Ну, если вы настаиваете… пожалуй…

Через пару часов Орфей Игнатьевич и Розалия Львовна сидели в салоне комфортабельного авиалайнера и рассекали небесные просторы по направлению к юго-западу. В спортивной сумке, которая составляла весь их багаж, среди прочего, находился сотрудник Отдела репортёрских расследований газеты «Книжная правда» агент Мямлик. В спешке его захлопнули в мыльнице, приняв за кусок мыла, когда он полез туда за самогудами.

С рассветом авиалайнер приземлился на Кипре, и путешественники заняли не самый лучший номер в не самом лучшем отеле на побережье. Розалия Львовна, обладая безграничной душевной щедростью, была сильно прижимиста по мелочам.

На Кипре стояла невыносимая жара, градусов сорок. Кондиционер в номере не работал, и Орфей Игнатьевич сразу полез под душ. С водой, как оказалось, здесь тоже обстояло не лучшим образом: из всех своих дырочек душ одарил его только двумя тоненькими струйками.

Жадно подставив лицо под эти струйки, Орфей Игнатьевич нащупал мыльницу и достал из неё Мямлика. За время пути, в жаре и тряске, Мямлик принял в точности ту самую форму, в которой его стиснули – то есть, форму правильного, округлого куска мыла. Самогуды он успел обхватить ручками и ножками; вжавшись внутрь, они стали совершенно незаметны и защищены от доступа влаги.

Орфей Игнатьевич интенсивно водил по своему телу Мямликом и фыркал от удовольствия. Время от времени самогуды включались «под сурдинку», и тогда Белугин начинал притоптывать ногой и приятным голосом напевать знакомую мелодию без слов. Здесь, на Кипре, гусли упорно наигрывали одну и ту же музыкальную тему – «Сиртаки». В Москве их репертуар был абсолютно непредсказуем.

– А что это у вас за мыло, Розалия Львовна? – поинтересовался Орфей Игнатьевич, выходя из душа. – Почти совершенно не мылится, но при этом замечательно моет тело. Главное, что расходы при этом сводятся буквально к минимуму.

– Это, наверное, Федечки моего мыло, – отвечала Розалия Львовна. – Им всегда из Института здоровья присылают что-то особенное. Чтобы результаты показывали.

– Знаете, коллега, я теперь так замечательно себя чувствую, что тоже, кажется, покажу очень хорошие результаты.

Всю первую половину дня коллеги успешно репетировали дуэты, а после отправились на пляж. Однако не вынесли жары и вернулись. Белугин до вечера спал, похрапывая разинутым ртом, а если просыпался, освежался под душем, нахваливая экономичное мыло. Розалия Львовна, откинувшись в кресле, дремала или обмахивала себя дамским журналом.

Ночью в воздухе повисла такая тяжёлая и липкая духота, что спать стало совершенно невозможно. Дождавшись первых лучей солнца, путешественники поменяли себе обратные билеты и поехали в аэропорт.

В два часа дня они приземлились в Шереметьево, а в три подкатили к дому.

– Здравствуйте, Варвара Степановна, – поздоровалась с консьержкой Соловьёва.

– Здравствуйте! – расплылась та в сладенькой улыбке. – Здравствуйте-здравствуйте, – повторила она уже совсем по-другому, злобно глядя вслед поднимавшейся к лифту парочке. – Что б он прибил вас сейчас обоих, развратники…

И Варвара Степановна потянулась к телефону.

– Какое интересное лицо у этой дамы внизу, – сказал Белугин в кабине лифта. – Глаза такие особенные, как у ведьмы. Наверное, в молодости сводила с ума мужчин.

– Это вы про нашу консьержку? Да, действительно, сводила в каком-то смысле. И не только мужчин. Она работала гипнотизёршей в цирке. Может быть, вы даже помните – по всему городу были такие афиши: АТТРАКЦИОН «УДАВ И КРОЛИКИ». Она смотрела, а все делали, что она хотела – кто лаял по-собачьи, а кто вдруг по-французски начинал лопотать или на фортепьяно…

В этот момент в сумке началась отчаянная возня, а самогуды многозначительно сыграли бетховенское «та-да-да-да-а-а». Но из-за громкого гудения лифта никто ничего не расслышал.

– Вот как? – удивился Белугин. – Хотел бы и я обладать такими способностями. Тоже, знаете ли, в некотором роде… гипнотизировать.

– Но ведь вы, дорогуша, и без того ими почти обладаете… – голос у Розалии Львовны сделался грудным, она обняла своего кумира и неожиданно впилась в него губами.

– Не надо… – зашептал тот испуганно. – Могут увидеть, сейчас откроются двери…

И двери открылись.

А на площадке стоял муж Розалии Львовны, чемпион города по поднятию штанги.

– Федя? – беззвучно пискнула певица. От испуга она разом потеряла свой голос.

– А это кто? – вопросил Федя пароходной трубой. – И почему он в моих шортах?!

Орфей Игнатьевич всхрипнул и потерял сознание.

Часть четвёртая

ГДЕ БЫЛА СОБАКА ЗАРЫТА

Глава первая

ЗАМЕДЛЕННОЕ ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ

Известий от Мямлика не поступило, и редактор начал оперативное совещание без него.

– Товарищи, – заговорил он с печалью в голосе, – мы провели большую работу и ничего не добились. Единственную реальную улику в этом деле раздобыли не мы, а сотрудники милиции. Я имею ввиду изъятое у электрика Фазы колечко и опознанное генералом Бульбой как принадлежащее его супруге. Однако я полагаю, что Фаза к квартирным кражам непричастен. Каким же образом колечко попало к нему в карман? Товарищ Шустрик, давайте внимательно посмотрим видеозапись вашего наблюдения за объектом с самого начала…

Шустрик обрадовано кивнул, воткнул себе в живот штекер, и на экране редакторского компьютера появилось изображение.

Вот Фаза вышел из лифта, сбежал по ступенькам, облокотился о стойку консьержки и затянул разговор. «…Прибедняется! Пенсия будто бы маленькая, а у самой Крамской на стене висит в подлиннике. – Музею! Да будто бы у нас в музеях картин мало! – Говорит, что в квартире такую ценную вещь хранить опасается. – Давайте я вам воротник поправлю…»