Ада, или Эротиада - Владимир Набоков

— Ах Боже мой, я даже не успела заметить потери! Как здоровье Рут?

Грег сообщил, что тетушка Рут и Грейс занемогли по причине острого расстройства желудка.

— Но ваши восхитительные сандвичи тут совершенно ни при чем, — спохватившись, добавил он. — Это из-за лесных ягод, которые они ели прямо с кустов.

Марина хотела было ударить в бронзовый гонг, чтобы лакей поднес еще тостов, но Грег сказал, что ему сейчас как раз предстоит званый ужин у графини де Пре.

— Скоровато она утешилась, — заметила Марина, имея в виду, что два года назад в центре Бостона граф был застрелен на дуэли.

— Она дама очень живая и привлекательная, — сказал Грег.

— И старше меня на десять лет! — вставила Марина.

Тут внимание матери отвлекла Люсетт.

— Кто такие евреи? — спросила она.

— Отступники от христианства, — пояснила Марина.

— А Грег почему еврей? — не унималась Люсетт.

— Почему-почему… — буркнула Марина. — Потому что у него родители евреи.

— А бабушки-дедушки? Всякие arriére[95] бабушки и дедушки?

— Право не знаю, голубчик. Скажи, Грег, твои предки — евреи?

— Видите ли, по-моему, — отвечал Грег, — они скорее иудеи, а не те пресловутые евреи, комические персонажи или дельцы-выкресты. Они переселились в Англию из Татарии пять веков тому назад. Но хоть дед моей матери был француз и маркиз и, насколько мне известно, римский католик, он настолько был помешан на всяких банках, акциях, драгоценностях, что, я думаю, уж его вполне могли бы звать un juif[96].

— Но иудейство — не самая древняя среди прочих религия, ведь так? — сказала Марина (обращаясь к Вану и прикидывая, как бы повернуть разговор на Индию, где она, Марина, задолго до Моисея, или как там его, который появился на свет средь лотосов, была танцовщицей).

— Да какая разница… — отозвался Ван.

— А Бэлль (так Люсетт звала свою гувернантку), — она что, отступница от христианства?

— Да какая разница! — вскинулся Ван. — Кому какое дело до всяких изживших себя выдумок, кому интересно — эти Юпитеры-Яхве, шпили-купола, мечетями меченная Москва, бронза и бонзы, клирики и реликвии, и белые кости верблюдов в пустыне! Все это тлен и галлюцинации первобытно-общинного мышления.

— Начнем с того, зачем вообще стоило заводить этот идиотский разговор! — произнесла Ада, осматривая не вполне украшенного цветами дакеля, или таксика.

— Меа culpa[97]! — внесла ясность мадемуазель Ларивьер с видом оскорбленного достоинства. — Просто во время пикника я сказала, что Грегу, должно быть, не по вкусу бутерброды с ветчиной, потому что евреи и татары свинину не едят.

— Римляне, — заметил Грег, — те самые римские колонисты, которые распинали и евреев-выкрестов, и последователей Вараввы, и прочих несчастных в те далекие времена, также к свинине не притрагивались, а я ее ем, как ели и мои предки.

Слово «распинали», произнесенное Грегом, озадачило Люсетт. И чтоб объяснить ей, что это такое, Ван сдвинул ноги вместе, широко раскинул руки в стороны и закатил глаза.

— В моем детстве, — сердито сказала Марина, — нас, наверное, с самого малолетства учили истории Месопотамии.

— Не все с малых лет усваивают то, чему их учат, — заметила Ада.

— А разве мы месопотамцы? — спросила Люсетт.

— Нет, мы — гиппопотамцы! — сказал Ван. И добавил: — Кстати, сегодня мы с тобой еще плугом не ходили.

Пару дней тому назад Люсетт настояла, чтобы он научил ее ходить на руках. Ван подхватил девочку за ножки, а она медленно переступала красными ладошками, время от времени падая с выражением досады или же приостанавливаясь, чтобы куснуть ромашку. Дэк реагировал хриплым, протестующим лаем.

— Et pourtant[98], — сказала, вздрагивая, не выносившая резких звуков гувернантка, — я дважды читала ей пьесу Шекспира о злом ростовщике{40} в басенном переложении Сегюр.

— И еще она знает в моей обработке монолог шекспировского безумного короля, — вставила Ада.

Ce beau Jardin fleurit en mai,Mais en hiverJamais, jamais, jamais, jamais, jamaisN 'est vert, n 'est vert, n 'est vert, n 'est vert,n 'est vert[99].

— О, это замечательно! — воскликнул Грэг, буквально захлебываясь от восторга.

— Не так энергично, дети! — крикнула Марина Вану с Люсетт.

— Elle devient pourpre, она покраснела вся! — вмешалась гувернантка. — Я полагаю, эти гадкие упражнения ей вовсе не на пользу.

Ван, смеясь глазами, подхватил своими могучего ангела руками за щиколотки детские, прохладненькие, цвета морковного суфле, ножки Люсетт и водил как плугом ею, исполнявшей роль лемеха. Светлые пряди упали ей на глаза, над подолом юбки показались панталончики, но она неудержимо подзуживала пахаря не бросать свой плуг.

— Будет, будет (that'll do)! — крикнула Марина пахарям. Ван осторожно опустил на землю ножки Люсетт, одернул на ней платьице. Люсетт чуть-чуть полежала, переводя дыхание.

— Знаешь, я с радостью, только попроси, дам его тебе покататься. Пусть побудет у тебя. Хочешь? Ведь у меня еще один вороной есть.

Но Ада мотнула головой; мотнула, не поднимая глаз, продолжала скручивать и плести свои ромашки.

— Что ж, — сказал Грег, поднимаясь. — Мне пора. До свидания. До свидания, Ада. Там не твой ли отец под тем дубом?

— Это не дуб, а вяз, — отозвалась Ада.

Кинув взгляд в дальний конец лужайки, Ван, как бы про себя, но не без доли мальчишеского позерства, проговорил:

— Надо бы и мне заглянуть в этот «„Зулус“-инквайерер», как только дядюшка прочтет. Вчера я должен был играть за сборную школы по крокету: Вин по болезни отсутствовал, «Риверлейн» потерпел крах.

15

Как-то днем они взбирались вверх по гладкоствольному шаттэлю, росшему в глубине сада. Мадемуазель Ларивьер с малышкой Люсетт, невидимые под покровами крон, хоть голоса были слышны, играли в серсо. То и дело над ветвями или сквозь листву проблескивало летящее кольцо, запускаемое с одной невидимой палочки к другой. Первая цикада лета старательно настраивала свой инструмент. На спинке скамьи сидела, лакомясь шишкой, белка в серебристо-собольей шубке.

Ван, в синем спортивном костюме, устремившись вверх за своей проворной (и, естественно, лучше ориентирующейся в хитросплетении здешних ветвей) спутницей своих игр, уж добрался до самой развилины; но, не видя Адиного лица, залогом немого взаимодействия он сжал щиколотку ее босой ноги большим и указательным пальцами, как сжимала она пойманную бабочку. Голая пятка скользнула вниз, и двое подростков с бьющимся сердцем вцепились друг в дружку, постыдно угодив в капкан ветвей под градом грянувших плодов и листьев, и едва лишь им чуть удалось поймать равновесие, не готовый к тому Ван оказался своей стриженой головой у нее между ног, и глухо — точкой опрокинутого восклицания — канул вниз последний плод. Ада была в его часах и в полотняном платье.

— Помнишь?

— Да, да, конечно же, помню, ты поцеловал меня туда, в самую середину…

— А ты чуть не задушила меня своими противными коленками…

— Надо же было за что-то держаться, чтобы не упасть.

Возможно, так оно и было, однако согласно одной из наиболее поздних (значительно более поздних!) версий, еще там, на дереве, когда у обоих еще пылали щеки, Ван, смахнув с губ шелковинку гусеницы, заметил, что только истерички могут быть так непритязательны в одежде.

— Что ж, — отвечала Ада, оседлывая свою любимую ветку, — как теперь выяснилось, мадемуазель Алмазьер Ожерель вовсе не против, чтоб истеричная воспитанница ходила без панталон в l'ardeur de la canicule[100].

— Не хочу делить жар твоего сладкого зноя с этой яблоней!

— Это настоящее Древо Познания — данный экземпляр, увернутый в парчу, был привезен прошлым летом из Эдемского Национального Парка, где сын доктора Кролика — смотритель и селекционер.

— Пусть себе смотрительствует и селекционирует, — сказал Ван (которому уже порядком надоело это ее естествознание), — только готов поспорить, что в Ираке никакие яблони не растут.

— Верно, только это не простая яблоня.

(«Верно и не верно, — комментарий Ады, и снова, много позже: — Мы действительно об этом говорили, только тогда ты не мог себе позволить так грубо острить. В момент, когда по чистейшей случайности ты сумел, так сказать, урвать первый, неловкий поцелуй! Как не совестно! И кроме того, восемьдесят лет тому назад не было в Ираке никакого национального парка». «Это так, — сказал Ван. — И гусениц на том дереве в вашем саду не было». «Так, мой сладкий, до личинок не падкий!» К тому времени естественное развитие событий уже стало историей развития болезни.)