Лабиринт - Альберт Лиханов

13

Изольда Павловна медленно двигалась от парты к парте, ребята как заклинание повторяли: "Честное пионерское", "Честное пионерское", - и Толик вспомнил древнюю казнь. Раньше, до революции, солдат пропускали сквозь строй. Их били прутьями. Здесь никого не били, но каждый тоже проходил сквозь строй. Будто ребята не людьми были, а перчатками. Изольда Павловна брала каждую перчатку и на левую сторону выворачивала. Трясла перед всеми. Нет ли там, в складах, чего-нибудь неприличного.

"Русалка" допрашивала с удовольствием, и каждый раз, когда садился на место очередной узник, позорно поклявшись, что он тут ни при чем, отгородившись как бы от класса личной своей невиновностью, сзади, на родительской скамье, раздавался облегченный вздох.

Вздыхала мама, или бабушка, или отец нового невиновного, который дал в том священную клятву.

Очередь подходила уже к Толику, как дверь снова распахнулась. На пороге, прислонившись к косяку, стояла запыхавшаяся мама.

Каждый раз, когда отворялась дверь, Толик с трепетом ждал появления мамы, хотя был уверен, что она не придет. Сколько дней подряд он шлялся до поздней ночи, не учил уроки, и мама будто не замечала этого. Она думала о своем. Ходила по комнате как загипнотизированная и не обращала на Толика почти никакого внимания. Так что по сравнению с магазинными шляниями сейчас было совсем не поздно, и Толик вовсе не надеялся, что мама вдруг окажется в школе, спохватившись о нем.

Но мама была здесь, стояла в дверях, прислонившись к косяку, и, вглядываясь в ее побледневшее лицо, Толик понял, что что-то случилось...

- А-а, - ласково запела Изольда Павловна, увидев маму. - Проходите! Мы вас ждем... У нас большая беда... Сегодня наш класс сорвал урок...

Теперь уже никто не смеялся. Не до смеху было. Кончился весь смех. Осталась одна тяжесть. А учительница продолжала, обращаясь к маме:

- Мы вынуждены были оставить весь класс. Сейчас опрашиваем каждого. Половина ребят уже дала честное пионерское, что это сделали не они.

"Русалка" торжественно взглянула на класс. Что-то вроде улыбки расползлось по ее лицу.

- И вы знаете, - сказала она, по-прежнему обращаясь к маме, - я верю этим ребятам. Больше того - я очень подозреваю, что с доски стер ученик, которого должны были спросить.

Сердце у Толика опять зашлось.

- Он не выучил урока, - торжественно говорила Изольда Павловна, - в этом он признался даже практикантке - и решил сорвать занятие.

Мама стояла у доски, опустив голову, будто это она сорвала урок, будто это она не выучила задание и призналась в этом практикантке.

- Вы знаете, кто этот ученик? - вкрадчиво спросила Изольда Павловна.

Мама судорожно глотала воздух.

- Простите его, - прошептала она. - Это я виновата! Я! - В маминых глазах стояли слезы. - Сейчас приходили из милиции. Он ящик поджег. Но он не виноват! Это я, я!..

Все в Толике дрожало. Его колотил дикий озноб. Руки были словно ледышки, нестерпимо мерзли ноги, а голову будто сдавило железным обручем.

В классе стало совсем тихо.

И вдруг все зашевелились. Ребята застучали крышками парт, родители заговорили, закашляли, зашумели.

- Так зачем же? - воскликнула возмущенно мама Коли Суворова. - Так зачем же вы держали весь класс, если знали, кто виноват? Тридцать детей сидят голодными!

- А затем, - вскинулась на нее Изольда Павловна, и в классе опять стало тихо, - чтобы преподать и детям, и непонимающим родителям, - она посмотрела на маму Толика, - урок честности!

- Не знаю! - сказала Колина мама, застегивая пальто и подвигаясь к выходу. - Не знаю! Может, у вас какие-то свои педагогические приемы, но это возмутительно - устраивать такой спектакль! Тем более что у Толика действительно какая-то беда! - И указала на маму, горестно сидевшую рядом с Машкой. - Или вы не видите?

Изольда Павловна медленно покрывалась пунцовыми пятнами, но молчала.

- Пойдем, Коля! - сказала его мама и открыла дверь, едва не столкнувшись с директором.

Он шагнул в класс, и Толик заметил, как сразу запотела его блестящая лысина.

- Изольда Павловна, - спросил он удивленно, - вы еще не кончили?

Но этого вопроса почти никто не услышал. Родители поднимались со скамьи, громко разговаривая, словно они сбросили с себя тяжелый камень, который тащили все вместе, как древние рабы, строители пирамиды Хеопса.

Полковник, опустив щеки, тряс головой, соглашаясь с тем, что говорила ему, размахивая руками, седая бабушка, никто уже не обращал внимания на Изольду Павловну.

И вдруг, перекрывая шум, крикнул Коля Суворов:

- Мама, подожди! Подождите все!

Женщина у дверей остановилась, замер полковник, уселась обратно на скамью седая бабушка.

- Подождите! - снова крикнул Коля и повернулся к Махал Махалычу. - Я знаю, - сказал он. - Я знаю, кто стер с доски!

Все замерли, ожидая развязки.

- Но я не скажу, - говорил Коля. Глаза его блестели, хохолок топорщился, как у петушка, лицо покрылось румянцем. - Ведь вы говорили, чтобы все отвечали за одного! Но если один не хочет отвечать за всех - ведь он предатель! Если из-за него обвиняют другого, а он молчит!

Толик видел, с каким недоумением смотрела на Колю его мама. Она не просто удивлялась - тона чуточку улыбалась краешками губ, будто одобряла Колю, будто радовалась, что говорит он громко, не стыдясь, совсем как взрослый, и одобряла его за храбрость.

Коля умолк на мгновенье, вдохнул побольше воздуха, словно собирался нырнуть на самую глубину.

- А теперь, - проговорил он, - проверьте у всех руки...

И ребята и родители недоуменно молчали.

- Проверьте руки, Михаил Михайлович, - повторил Коля, - ведь тряпку Бобров уносил в туалет, это видели все. Значит, с доски стерли рукой. Коля слегка побледнел. - Я точно знаю, что стирали рукой. И рука, как ее ни оттирай, все равно в мелу.

Коля сел. Толик с благодарностью и с удивлением взглянул на него. Второй раз сегодня Коля помогал Толику. Вот он, значит, какой! Толик смотрел на Колю, и тот вдруг весело подмигнул ему. На сердце стало веселее, будто плыл Толик по морю и уже силы терял, выдыхался, но появился Коля и кинул ему спасательный круг. Или руку протянул и на берег вытащил.

Минуту Махал Махалыч молчал, потом вздохнул облегченно и, странное дело, улыбнулся.

- Будь по-твоему! - сказал он.

- Михаил Михайлович! - воскликнула удивленно Изольда Павловна. - Что ж это такое?..

Директор вопросительно взглянул на родителей.

- Как? - спросил он бодро. - Проверим?

- Чего уж там! - сердито сказала бабушка, боявшаяся бандитов. Доводите до конца!

- До конца! - подтвердил Цыпин папа, а Махал Махалыч уже шел между рядов, оглядывая руки.

14

И вдруг Толик увидел Цыпу.

Он изо всех сил тер о штаны свои руки.

Цыпа! Значит, это Цыпа! На воре шапка горит! Так вот как он решил отомстить, гад!

Махал Махалыч проверил руки у Женьки, взглянул на Цыпины ладошки, ничего не заметил и шагнул было дальше, как вдруг Машка Иванова сказала удивленно:

- А штаны-то!

Махал Махалыч вернулся.

- Ну-ка встань! - велел он Цыпе.

И тот, сразу вспотев, медленно вынул из-под парты свои длинные, костлявые ноги.

По классу покатился гул. Будто морская волна, которая несется, мчится к берегу, с каждой минутой становится выше, выше - и вот грохочет о прибрежные камни.

Коленки Цыпиных брюк были белым-белы, словно он ползал по доске на карачках.

Лицо его залилось зеленой краской. Цыпа озирался на скамейку, где сидели родители, и Толик услышал, как оттуда прогрохотали полковничьи шаги.

Цыпин папа, красный, как взломанный арбуз, приблизился к сыну и хлобыстнул его тяжелой рукой по уху.

- Сукин ты сын! - воскликнул он.

И вдруг произошло неожиданное.

Произошло то, чего никто не ждал, даже сами ребята.

Пятый "А" расхохотался.

Пятый "А" дергал коленками, валялся на партах, кто-то даже упал на пол. Пятый "А" хохотал, покатывался, давился со смеху. Пятый "А" ржал как ошалелый, умирал со смеху, лопался на части.

Полковник растерянно озирался. Цыпа ревел. Отошла в угол Изольда Павловна, погасив стеклышки пенсне. Родители испуганно дергали своих ребят за рукава, чтобы они утихли, угомонились, а Машкин брат даже дал ей порядочного тумака, но ничто не помогало.

Пятый класс хохотал.

Но хохотал как-то не так. Как-то невесело. Истошно, дико, психовато, но невесело.

И вдруг мама Коли Суворова оторвалась от двери и быстро пошла по рядам. В ее глазах, широко открытых, виднелся страх. Она проходила по рядам и гладила ребят по голове, легонько шлепала по щекам, и ребята постепенно успокаивались, лишь изредка всхлипывая от странного смеха. И никто уж не мог вспомнить, отчего он смеялся. То ли было смешно, то ли горько...

Класс утихал, а Толик, который даже не улыбнулся за все это время, вдруг решил по-взрослому: если в такую минуту дети смеются, большие должны плакать.

Не успел он подумать это, как на первой парте, рядом с Машкой Ивановой, громко, навзрыд заплакала мама...