Шанхайский регтайм - Picaro

Владислав Игоревич лично откупорил бутылку "Вдовы Клико", не забыв упомянуть, что куплена она до начала Великой войны. Во время последней командировки в тогда еще Санкт-Петербург, превратившийся буквально через несколько месяцев в Петроград. Юсуф хотел отказаться от вина, но господин Арман Абдмохаммед насмешливо улыбнулся и сказал, что не стоит обижать хозяев из-за предрассудков.

— Мракобесы и лицемеры толкуют Коран, как им вздумается, — говорил он, — и каждый на свой лад пытается лишить людей удовольствий. Пророк ничего не говорил ни о русской водке, — чиновник кивнул в сторону запотевшего графина, — ни о замечательном французском коньяке, которым я надеюсь, — он улыбнулся Пурятинскому, — мой друг еще порадует нас сегодня. Пророк Мохаммед говорил лишь о финиковом вине… И потом, отказаться выпить за нашу дорогую именинницу, — Арман отвесил поклон в сторону девушки, — будет просто верхом невежливости. Не стоит такому молодому и прогрессивному человеку, как вы, уподобляться провинциалам.

— Давайте выпьем, — не выдержал военлет и, поднявшись, отсалютовал виновнице торжества фужером. — За твою красоту, дорогая Марина, — и он лихо опрокинул в рот шампанское.

— За тебя, доченька, — Пурятинский сделал глоток вина и чмокнул девушку увлажнившимися губами в смуглую щечку. — Будь счастлива и всегда здорова.

Юсуфу ничего не оставалось, как присоединиться к тосту и смущенно пригубить вино под насмешливым взглядом господина Абдмохаммеда. Чиновник же с видимым удовольствием отпил половину своего бокала и тяжело опустился на стул. Глядя на него Юсуф подумал, что такой старый прохвост, уж точно не упустит в жизни ни одно из удовольствий. Тот заметил его взгляд. Делая паузы в еде, стал рассказывать молодому человеку, что в Афганистане всегда спокойно относились к алкоголю и традиционно употребляли легкое местное вино. Не говоря уже об арабских братьях в древние времена. В подтверждение своим словам господин Арман вспомнил великого Омара Хайама и процитировал к месту несколько рубайат (41).

— Замечательный поэт, — отозвался Пурятинский и предложил новый тост — за великого реформатора, чьим гостеприимством он пользуется и по сей день, за его величество Амануллу.

Юсуф выпил этот тост без возражений и с опаской посмотрел на военлета, который налил себе еще водки.

К концу обеда общим вниманием завладел захмелевший Филимонов. Благодаря его усилиям, графин с национальным русским напитком наполовину опустел. Пашино лицо покраснело, манеры стали развязными, голос громким. Он часто перебивал собеседников и, перехватив инициативу, произносил тосты "за дело товарища Ленина и партии большевиков", "за победу коммунизма и Мировой революции". Самым политически нейтральным оказался "за дружбу между рабочими и крестьянами СССР и Афганистана".

Тонко улыбаясь, Пурятинский смотрел на разошедшегося пилота, пил тосты и не обращал внимания на фамильярность гостя. Господин Арман Абдмохаммед же легко направил беседу на авиацию, которой так увлечен его величество Аманулла и расспрашивал пилота о его работе. Пуштуна интересовало все: гражданские и военные аэропланы, состоявшие на вооружении ВВС РККА, их достоинства и недостатки, а так же приходилось ли уважаемому господину Филимонову принимать участие в боевых действиях?

— Наверное, не приходилось, ведь вы еще слишком молоды, — сам себе ответил чиновник. — Вам не больше двадцати пяти?

— Мне двадцать семь лет, — с вызовом отчеканил Павел. — В Гражданскую я не воевал — не получилось, а вот в Туркестане поработал… — он принялся рассказывать, как гонялся за бандами басмачей, в прошлом году был одним из пилотов, разгромивших банду Джунаид-хана.

Юсуф с неодобрением смотрел на болтуна, с помощью вилки и ножа живописно демонстрировавшего, как именно садились-взлетали на такыр аэропланы. Как перебрасывали по воздуху десант и вели разведку, бомбили, обстреливали басмачей на "бреющем" из пулеметов…

Арман Абдмохаммед слушал внимательно и задавал уточняющие вопросы, свидетельствовавшие о его неплохом знании военного дела. Владислав Игоревич выступал при старинном приятеля в качестве переводчика, хотя, "бухарцу" показалось, что чиновник солгал, сказав, что не знает русского. Пурятинский слегка упрощал живописный рассказ военлета, а несколько вопросов пуштуна содержали в себе уточнения моментов, которые дипломат вообще не переводил.

Марина вначале слушала пилота с живым интересом, но вскоре заметно заскучала. Несколько раз она покидала стол и отправлялась к служанке на кухню, чтобы присмотреть за готовкой. Вернувшись в последний раз, спросила отца и гостей, подавать ли десерт прямо сейчас? Может сделать короткий перерыв?

Решили прерваться. Мужчины хотели курить, и Пурятинский предложил всем перейти к нему в кабинет. Девушка осталась помогать служанке убирать и накрывать на стол. Владислав Игоревич не забыл по этому случаю заметить, что Мариночка постаралась: сама приготовила по рецепту покойной жены великолепный торт "Наполеон". Юсуф и чиновник вежливо выразили удивление кулинарными талантами девушки.

Марина смутилась и сказала:

— Ну что ты, папа. Какие пустяки.

В кабинете хозяина дома на полу лежал персидский ковер, вдоль стен вытянулись к потолку книжные шкафы с томами энциклопедий и справочников по географии, политике, экономике. Имелись сочинения Ленина и Троцкого, сиял золотым тиснением "Капитал" на немецком. Лежали подшивки советских, британских, немецких и французских газет. Юсуф обратил внимание, что периодика свежая: господин Пурятинский продолжал следить за ходом мировой политики.

Взяв из коробки сигару, "бухарец" прикурил от зажженной Филимоновым спички. Пилот отказался от "гаваны" и попыхивал своей папиросой. С пьяной усмешечкой он разглядывал на одной из стен кабинета целую галерею фотопортретов. Из позолоченных рам на него смотрели покойный Ленин, недавно отправленный в ссылку Троцкий, маршал и президент Ататюрк, падишах Аманулла. Кроме того, над письменным столом висел портрет Амануллы-хана маслом, с гравированной серебряной табличкой в уголке рамы, извещавшей, что это подарок падишаха господину Пурятинскому по случаю его отставки.

Юсуф задал несколько вопросов бывшему дипломату о его работе. Владислав Игоревич оживился, глаза заблестели. Он достал из ящика письменного стола толстый фотоальбом и дал молодому человеку. Внутри имелось множество фотографий, на которых был запечатлен господин Пурятинский в значительные и замечательные моменты своей карьеры. Юсуф с любопытством разглядывал снимки и задавал уточняющие вопросы. Бывший дипломат охотно давал пояснения.