Любовь и ревность. Хроники - Рене Маори

И я спрашивал себя: может и другие тоже мертвы? Может, большинство из нас, таких жизнерадостных с виду, на самом-то деле мертвецы? Эта мысль не давала мне покоя.

Не думайте, что я какой-то ненормальный или, как это называется, неуравновешенный, вовсе нет. Просто я был живым какое-то время, очень недолго, правда, а теперь снова в норме, снова мертв или по пути к этому. Вы не пугайтесь, это не страшно…

Поверьте, это было чудесно, жить с утра и до вечера и ощущать, что все полно смысла, ничто не безразлично: поджаренные кусочки хлеба за завтраком, кофе, льющийся в чашку такой щедрой, такой горячей струей, нож и вилка, чашка и тарелка, стол за которым сидишь, стул, на котором сидишь, газета, которую просматриваешь… Все было живое, потому что я сам был живой… Улица была живая, она меня занимала, даже люди на улице. Я стал видеть людей, на которых смотрел много лет и, верите ли, я стал вдруг видеть кто из них мертвый, а кто живой. Большинство, кстати, были мертвы, безнадежно мертвы, и даже не подозревали об этом.

Не думайте, что я был счастлив и только. Я даже не знаю, чего было больше, счастья или несчастья. Потому что что-то было не так, я смутно чувствовал, а потом уже твердо знал – что-то не так. Случались дни, когда я понимал, что вполне можно умереть от одной только душевной муки. Той муки, которая тесным кольцом замыкает сердце и сжимает, сжимает его, пока не начинает казаться, что весь мир сосредоточился в одной точке, куда кто-то безжалостный вонзил что-то острое и все сверлит и сверлит…

Но даже тогда, даже в самые страшные минуты, даже тогда я жил – все время ощущал свою тесную, крепкую связь со всем окружающим. Я был не один, хоть временами я чувствовал себя одиноким, как первый человек на земле, или как последний, тот самый, что остался один на голой, мертвой планете, сидит и смотрит на красное, издыхающее солнце.

Я, наверное, путано немного все излагаю? Но не забывайте, я ведь до сих пор никогда, ни с кем об этом не говорил. С ней я не мог, ей и без того хватало переживаний, и зачем было возлагать на нее еще лишнее бремя, делясь своими переживаниями? Разве можно явиться к женщине и обременить ее признанием в своей вечной и страстной любви, отдавая себе в то же время отчет, что для нее проблема совсем в другом, что она вообще не знает, любит ли, позволительно ли это? И мучить ее, вынуждая примешивать к любви жалость? И тем самым вынуждать ее к фальши?

Потому что правда ведь – как только к любви, к страсти, примешивается что-то другое, будь то жалость, дружба, нежность или страх причинить боль, что угодно, тут же ее фальсифицируют? Любовь, страсть – она ведь должна быть первозданною, исконною, сама по себе? Хоть одна – единственная вещь на свете, должна же иметь право быть самой собой? Любовь, страсть, она одна? Хоть один закон должен же быть в этом мире, где нет ничего вечного – не согреши против любви?

И любовь ведь не милосердна, не жалостлива, не дружелюбна, не деликатна, не кротка и разумна, не добра и мила? Нет. Любовь примитивна, дика, разрушительна и временами жестока и зла, верно ведь? И ведь с любовью нельзя шутить, правда? Потому я считаю – если ты почувствовал, что влюблен, – вы замечали, как трудно выговорить люблю? – ты можешь сказать только одному-единственному человеку на свете… И пусть будет темно, и пусть это слово коснется его слуха, как дыхание чего-то мимолетного…

Разве не сказано в древних законах, тех, что создавались, когда законы были еще незыблемы, и жили тысячелетия, – разве не сказано, что есть слова священные, что под страхом смертной казни, нельзя произносить их вслух?

Но ведь правда, если та кого я люблю, сама в сомнении, то я имею право сказать ей о своей любви – но не должен, ни за что на свете, говорить ей, что она убьет меня, если меня покинет! Нет, Вы скажите, правда ведь, нельзя этого говорить? Все что угодно, только не это, скажите, что я сделал правильно, ради Бога, скажите мне что-нибудь, скажите же что-нибудь!..

Вам нечего мне сказать! Нечего! Потому что вы, если испытываете очень уж сильное чувство, то неизбежно поступаете так, как оно, это чувство вам подсказывает. И что пользы потом рассуждать, правильно это было или неправильно…

С неделю назад она заходила ко мне ненадолго. Она была какая-то не такая, как всегда, решительнее. Она расстегнула на мне рубашку, вот здесь, и написала ногтем, так что кровь показалась: «я твоя».

А сегодня не пришла. И я знаю с кем она. Может, вот в эту самую минуту она лежит в его объятиях, вся в слезах или сжав зубы. Нет, нет! Я ведь мертвый, я, в самом деле, мертвый, потому что если я не мертвый, то должно ведь было бы что-то случиться. А ничего не случается.

Как вы сказали? Я влюблен в любовь? Может вы и правы… я влюблен в любовь. А может, я просто сам себя взвинтил? Точно сказать, конечно, трудно – знаю только, что и в ней, и во мне что-то сопротивлялось, нам хотелось и в то же время не хотелось…

Это так и не нашло своего разрешения. Я говорю о чувствах. Так оно все и тянулось…

Как вы говорите? Взять себя в руки? Выносить невыносимое?

Нет, это никак невозможно. Меня ведь нет, я мертвый, мертвый, мертвый…

Михаил Акимов: Это был несчастный случай

Вечеринка плавно подкатилась к моменту психологической истины, когда курят уже за столом, и никто не протестует. Когда мужчины уже не прячут блудливые взгляды, а говорят о своих желаниях прямо и откровенно, а женщин это не очень-то и смущает. Когда для того, чтобы выпить, не надо спрашивать, у всех ли налито, а достаточно двоих или даже одного желающего.

Соседка справа уже минут десять несёт какую-то чушь про сериалы и утомила меня окончательно. Ещё кокетничает и явно напрашивается!

Сам виноват – какого чёрта танцевал с ней и прижимал?

Пожалуй, пора уходить. Надоело и неинтересно. Я окинул взглядом ши-и-рокий стол – Ленки нет. Странно. Без меня уйти не могла. Или всё-таки ушла, потому что разозлилась из-за этой дуры?

– Пойду покурю, – решительно сказал я, для убедительности тут же вытаскивая сигарету и оставив без внимания её великодушное: «Кури здесь!»

В прихожей стояли ленкины туфельки, и висела её курточка. Я собрался пожать плечами, но вдруг осознал, что из-за закрытой двери спальни хозяев доносятся страстные женские стоны. По поводу хозяев или кого-то – мысли не было. Я узнал голос, интонацию, тембр, частоту – всё.

В бешенстве распахнул дверь. Ну, гадина! С этим рыжим! И смотрит на него так же, как на меня!